Алена Водонаева: Здравствуйте, дорогие зрители канала Russia.Ru. В вами Алена Водонаева. А это значит, что сегодня четверг. И сегодня к нам в студию пришел очередной интересный и очень хороший гость – это Илья Стогов. Привет, Илья.
Илья Стогоff: Здравствуйте.
Алена Водонаева: Я очень-очень много о тебе знаю, и начала узнавать еще, когда училась на первом курсе с книжки «Мачо не плачут». Я помню, да.
Илья Стогоff: Занесите пистолет, я застрелюсь. Когда мне говорят, что: «Я повзрослел под ваши книжки». Я очень радуюсь. Мне говорят, что я молодой. И первый курс вашего журфака, он явно, как сказать, должен был быть одновременно с первым курсом моего какого-нибудь журфака. Нет, это не так.
Алена Водонаева: Но я вижу, что вы молодой.
Илья Стогоff: Спасибо, Алена.
Алена Водонаева: Все же, это правда. И у нас все с ума сходили, и все парни носились с этими книжками. И я помню, как мужчинам, ну, мальчикам, тогда еще было приятно, что появилось такое нововведение, как мужская проза, потому что мы об этом ничего не слышали никогда, и ничего подобного не читали. Потому что на прилавках, как вы помните, была одна фантастика, и, по-моему, какие-то детективы. До того, как начать писательское ремесло вы перепробовали себя в разных профессиях: от уборщика до редактора католической радиостанции. Мне очень интересно, как вот так вот можно не сидеть на месте?
Илья Стогоff: Я закончил 8 классов. Я бы с удовольствием поучился бы еще и в 9-м, но директор вызвал моих родителей, и сказал, что…
Алена Водонаева: В милицию вас сдадут, да?
Илья Стогоff: Да. И они, конечно, могут меня оставить в школе, чтобы я учился и в 9-м, и в 10-м, только в этом случаем меня, скорее всего, посадят в тюрьму. И на этом мое образование закончится.
Алена Водонаева: Я знаю, что им не нравились ваши татуировки, кольца в ушах.
Илья Стогоff: Татуировки не нравились, сережки. И трудно представить, но тогда у меня были длинные вьющиеся волосы, что директору тоже не нравилось. И мне пришлось пойти в ПТУ. А потом, поскольку там тоже нашлись люди, которым это все не нравилось, пришлось пойти в следующее ПТУ. И где-то месяца через 4 уже, что образование – это какая-то не моя совсем история. Надо завязывать, и идти работать. И, в общем, я даже про первое место работы думал, что оно будет таким постоянным. Какое-то время было такое. То есть, я закончил школу в 86 году. Это значит, что, то есть, мне во взрослую жизнь выходить, а тут перестройка, и страну лихорадить начало. И дальше мое сердце билось в одном ритме с сердцем страны. Как у нее было все не очень хорошо, так и у меня.
Алена Водонаева: А как 86 год? Где в то время можно было сделать татуировку? Мне это очень интересно.
Илья Стогоff: У меня приятель где-то раздобыл технологию производства машинок для татуировок из таких бритв заводных для людей, которые лишены возможности пользоваться электроприборами. Вот, если ее разобрать, а потом в правильном порядке собрать, то она не брила, а из нее такая выскальзывала иголочка. И в результате того, что мы, не знаю, часа 2, наверное, мучились. Мы нарисовали у меня какой-то ужасный череп на плече очень кособокий и некрасивый.
Алена Водонаева: Он до сих пор там живет?
Илья Стогоff: Ну, да. Там много. Я не хотел бы раздеваться, но у меня тут какая-то даже загогулинка сюда торчит маленькая. Но это, правда, недавно было. Это уже такая, скорее вообще нелепая история. Я сидел дома, мне позвонила PR-директор издательства, где я тогда издавался. Говорит: «Слушай, что-то читательский интерес падает. Давай подогреем какую-нибудь историю». Я говорю: «Ну, ты специалист, ты и подогрей». Она говорит: «Вот, обычно писатели дают автографы читателям. Приходят в магазин, и подписывают. А давай придумаем наоборот. Давай читатели выберут какой-нибудь такой узор, который мастер татуирователь нанесет тебе на тело». Я говорю: «Ты здоровая вообще, нет? То есть, это значит, я приду, и на мне там рисовать будут?» Отличная просто PR-акция.
Алена Водонаева: Да, замечательная.
Илья Стогоff: После этого точно мои акции пойдут вверх. Она говорит: «Ну, давай, по крайней мере, попробуем». Это звучит нелепо, а на практике это было еще нелепее. Потому что пришло 2 телекамеры, певец Олег Гаркуша из группы «Аукцион» и все. И никаких зрителей не было вообще. Потому что это было в каком-то подвале в очень криминальном районе. Олег Гаркуша выбрал мне вот такую красоту. Татуирователь ее нанес, и на этом мы разошлись. То есть, как у меня были до этого дела не очень хорошо в плане PR, так они и остались.
Алена Водонаева: Мне кажется, тебе просто это не нужно.
Илья Стогоff: Кому не хочется любви? Всем хочется, чтобы их любили, что они выходили на улицу, а все восторгались. Но только мне правда это хочется. Я не хочу, чтобы это было за деньги. Давайте я заплачу пятнадцати человекам. Буду выходить на улицу, а они все время будут кричать: «О, это наш кумир!».
Алена Водонаева: «Мы любим тебя».
Илья Стогоff: Да. Но это же не совсем то, чего хотелось бы. Хотелось бы, чтобы я сделал свое дело хорошо, и оно кому-то понравилось. Но я не телеведущий. Я работаю в том сегменте индустрии, который, в общем, вообще отрезан от конечного потребителя. То есть, я беру книжку, закидываю. И она куда-то полетела. А куда прилетела? Я же не вижу этих людей, которые читают.
Алена Водонаева: Ты даже не знаешь, да.
Илья Стогоff: Я иногда видел людей, которые читали их в метро. Это радует. А так вот PR, не PR. То есть, это какие-то вещи, просто они ненастоящие.
Алена Водонаева: Я знаю, что ты неоднократно номинировался, и, более того, неоднократно получал различные награды и премии. Ты как себя ощущаешь?
Илья Стогоff: Нет. Я не получал премий, потому что таким как я премий не дают.
Алена Водонаева: Ну, как? Я читала сегодня.
Илья Стогоff: Самая первая премия, которая у меня есть – это такая здоровая статуэтка Достоевского. Жена измаялась. Она, куда ее не поставишь, она собирает весь мусор, на нее липнет, который есть в квартире. Такой здоровый Достоевский, почему-то крестящийся вот такой.
Алена Водонаева: Может энергию плохую как-то к себе, знаешь? Такой твой талисман, твой оберег.
Илья Стогоff: Я не знаю. Наверное. Но пафос в том, что я не знал. То есть, звонит какой-то человек: «Вы победили, какой-то суперприз. Приходите. Мы вам вручим». Хорошо. Победил – приятно. Я пришел, а это какой-то человек, за свой счет типа отливает, снимает.
Алена Водонаева: Ему просто приятно, да?
Илья Стогоff: Набережная Мойки, 22. То есть, дом, где Пушкина убили. Он раз в году арендует. Привозит туда. Он какой-то состоятельный мужчина. Раздает этих Достоевских. И, типа, ему тоже от этого приятно. Вот и вся моя премия. Это, в общем, ненастоящая премия.
Алена Водонаева: Ну, не скромничай. Все равно премия есть, и ты заслужил. Человек тебя признал.
Илья Стогоff: Понятно, что я заслужил. Не знаю, есть премия «Национальный бестселлер». И ей лет 6. Вы знаете хоть одного человека, который ее выиграл? Вот.
Алена Водонаева: А вы?
Илья Стогоff: Есть премия «Буккер», которой 20 лет. Знаете хоть одного букеровского лауреата? То есть, премии, они как-то существуют параллельно реальности. Там, в общем, вот эти люди, которые рулят этой премией, дают каким-то людям, которые неподалеку от этой премии существуют. Но я, как бы, подалеку. Я с ними лично не знаком.
Алена Водонаева: Неподалеку, то есть, кому-то своим?
Илья Стогоff: Вы же тоже знаете. Вы же ходите в книжный магазин? Бываете в книжных магазинах. Приходишь, а там каждый месяц появляются 2 полки новых романов.
Алена Водонаева: Ну, да. Я вчера заходила. Я просто не смогла в обилии каких-то вот этих романов найти.
Илья Стогоff: Постоянно говорится про то, что литература мертва – это вообще неправда. Литература сегодня живее всех живых. Романы пишутся лучшего качества и в большем количестве, чем раньше. То есть, научились лучше концы с концами сводить, какие-то приемы определенные отработали. И уж точно в два или в три качественнее, чем роман 70-летней давности. Но при этом все равно постоянно возникает ощущение, что: «А читать-то нечего». Типа: «А зачем мне читать вот эти романы? Они без конца производятся. Ну и что? И вот, прочитаю я или не прочитаю, моя жизнь-то от этого не изменится». Их появилось так много, что они вообще перестали пользоваться спросом. То есть, люди читают чего угодно: пособия по оккультизму, порно-роман, в котором вы являетесь главной героиней или комиксы. Лишь бы не роман. Потому что вот эти выдуманные истории выдуманных людей, они, в общем, правда, никому не интересны. Мы живем в мире, который более интересен, чем можно выдумать. Я зуб даю. А вообще-то жизнь, она течет равномерно и не очень интересно. Вообще большинство людей просыпается с утра, пьет чай, в переполненном метро едет на работу, ненавидит эту работу. Приезжает домой, съедает порцию пельменей и ложится спать. Вот, в общем, и вся жизнь. И правда, когда вдруг происходит что-то такое, что вообще не укладывается в голове, думаешь: «Как такое может происходить?» Про это хочется посидеть, порассматривать: как так получилось, что вот так вот произошло. Вот эти серийные убийства. Вот, он не поленился встать, надеть свой непромокаемый дождевик, наточить какой-нибудь мачете, выйти, и в куски искромсать какого-нибудь человека. Хочется вот это рассмотреть. И вот отсюда происходят вот эти штуки, что типа основано на реальных событиях. Потому что интересно. Потому что вдруг фигуры на шахматной доске стали ходить в другом порядке, не так, как положено. Ладья пошла, как конь – откуда это? Банда Чарльза Мэнсона, человека, который убил жену Романа Полански, Шэрон Тэйт, которая была беременная. И они только что закончили съемки фильма про антихриста. И устроили вечеринку по этому поводу. Ворвалась туда банда Мэнсона. Всех покромсала. Кровью на стене написала: «Вы все свиньи». Убежала, была поймана. Чарльз Мэнсон отбывает пожизненное заключение. Это такая же архетипическая для 60-х годов история, как убийство Кеннеди или смерть Мерлин Монро. Все знают: Битлз, банда Мэнсона, Кеннеди получает пулю в Далласе. У нас, я в 2005 году поехал с ребенком в Новгород. И что-то вдруг сообразил, что скоро начало учебного года, и там весь центр города превратился в какой-то бесконечный школьный базар. На каждом углу продают тетрадки, портфели, что-то такое. Я иду, и единственное, что вижу – на всех тетрадках, на всех портфелях, на всех учебниках по труду, на всех нарисован портрет героев шоу «Дом-2». То есть, это означает, что это, как минимум находится в каком-то перекрестье общественного внимания. И что? И вдруг там что-то сломалось. Про это будут читать. Историю, написанную любым лауреатом премии «Национальный бестселлер» про какое-то послевоенное детство, мазефака, в каких-то степях Казахстана. Вот, несчастный ребенок взрослеет, и вот он сталкивается с проблемами. Ну, не хочу я это читать. Ну, правда. Вот я открываю – от второй строчки такая тоска находит.
Алена Водонаева: У тебя двое сыновей.
Илья Стогоff: Да.
Алена Водонаева: Тебе как отцу спокойнее, когда они интересуются чем-то достойным в жизни, что дает знания, дает информацию, или интересуются «Домом-2», или где там кого убили?
Илья Стогоff: Что значит «достойное»? На самом деле это миф, появившийся относительно недавно. Про то, что, как бы, в любом обществе индикатором хороший человек или плохой служит его набожность. Если он в церковь ходит – хороший человек, а если не ходит: «Блин, что-то у него не так». Про жену Папы Ричарда Львиное сердце Элионору Аквитанскую говорили, что: «Ну, точно ведьма. Она ни разу в жизни мессу до конца не досидела». Вот это был показатель. Это всегда так было. В современном обществе, поскольку этот индикатор вообще не работает, русское общество абсолютно безрелигиозное, внерелигиозное. Не то, что оно по-плохому религиозное, просто среднего русского сейчас это не очень интересует. Он и сам в церковь не ходит. И когда другой человек ходит, не понимает, что там делает.
Алена Водонаева: Особенно в последнее время.
Илья Стогоff: А это довольно давно уже так. Но вот эта вот необходимость в некоей ниточке, связывающей человека с чем-то большим, она осталась. Просто сейчас это ниточка, она ведет не в церковь, а, типа там, в консерваторию. Если человек разговаривает так вот немножко, как академик Лихачев. Если у него на столе томик Мандельштама открыт. И не дурак он потрындеть, например, про кино Тарковского. Причем так вот иногда, допуская обороты, например: «Милостивый государь, я вот хочу по поводу «Соляриса сказать…» Ну, точно это хороший человек. Вот он, к бабке не ходить, с ним дочку в кино можно отпустить. Он нормальный. После сеанса доведет до дома, дочка цела будет. Это, в общем, относительно недавняя история. И она гораздо менее жизнеспособна, чем вот эта вот дореволюционная история с религией. Потому что миф о какой-то великой культуре, которая делает нас лучше, он именно что миф. За ним ничего не стоит. Мои дети читают графически романы. То есть, то, что обычно называется комиксами. И я очень рад этому. Потому что это актуальная культура. Это то, что происходит сегодня.
Алена Водонаева: Но это для их возраста актуально.
Илья Стогоff: Нет. Они не про уток. Это правда. Это взрослые и довольно жесткие. У меня старшему ребенку 15 лет. Он уже, в общем, не совсем ребенок.
Алена Водонаева: Ну, подросток.
Илья Стогоff: Подросток, да. Это книги, которые говорят ему о каких-то важных вещах. А вот Чехов ни о чем ему не говорит. Почему нужно сидеть и три акта подряд обсуждать судьбу вишневого сада ребенок просто не поймет. Почему? Не потому, что пьеса плохая, а потому что он живет в другой системе координат. Он вообще не понимает, про что это. Островский… Я не к тому, что их нужно скинуть с парохода современности. Не надо. Классика – это супер.
Алена Водонаева: Я думаю, всему свое время.
Илья Стогоff: Нет. Классика – это супер. Ну, ладно, Алена, «всему свое время». Вы что часто Чехова перечитываете?
Алена Водонаева: Я читала Чехова, недавно его перечитывала.
Илья Стогоff: И что? Как ощущения?
Алена Водонаева: Я просто к тому, что когда я училась в школе, я вообще не любила читать. Я читала «Волшебник изумрудного города», когда мои одноклассницы сидели и читали «Войну и мир». Я не понимала этого. Я прекрасно понимаю детей. Я считаю, что у нас всему свое время. И читать «Остров сокровищ» в 12 лет гораздо интереснее мальчишке, чем читать Чехова или Островского. Но, все равно, неужели ты не хотел бы, чтобы твои дети прочитали классику и узнали мысли этих великих людей? Потому что, на самом деле, мысли хорошие, и я только сейчас начинаю их понимать.
Илья Стогоff: Если отвечать одним словом, то: «Нет». Чтобы объяснить, почему «нет», придется мне начинать слишком уж издалека. То есть, по поводу школы, там вообще трагическая какая-то история. Потому что все, что человеку насильно ногой впихивают в голову, он все это собирается оттуда выкинуть сразу же. Я в Петербурге какое-то время тому назад работал петербургском 5-м канале. И с большим интересом наблюдал за тем, как этот канал хотел запустить шоу. Это такое шоу, называется «К доске». То есть, кто-то ловит на улице абсолютно всамделишних таких простых людей, приводит в студию, и предлагает им ответить на вопросы из школьной программы, которые все учили. Невозможно было не учить. Вдруг выяснилось, что это шоу нельзя запускать. Никто не знает. То есть, поймали 100 человек на улице, задали им 100 вопросов.
Алена Водонаева: И никто не ответил?
Илья Стогоff: Никто не ответил ни на один. Это означает, что школа – это, в общем, абсолютно бесцельно прожитые годы. Потому что вообще ничего. То есть, правда, а в какой жизненной ситуации мне может понадобиться информация про восстание Ивана Болотникова? Или, например, что это за ситуация, в которой я вдруг вспомню, что такое синус и косинус? Этого вообще никто не знает. Я читал книжку, написанную одним из сторонников теории заговора, и он говорит, что перевод часов на летнее время… Ну, зачем? Зачем мы все переводим часы на летнее время?
Алена Водонаева: Я не знаю.
Илья Стогоff: А вот этот автор, он знает. Он говорит, что это для того, чтобы население целой страны привыкло, не задавая лишних вопросов, все по команде 3 зеленых свистка делать абсолютно бессмысленные вещи. Это зомбирование. Но школа это точно вот такая. То есть, ты приходишь, и отдаешь 10 лет своей жизни – большой процент. Это у некоторых треть жизни бывает. Лермонтов до 30 лет не дожил. Для него 10 лет – это большой процент.
Алена Водонаева: Да. Он большую часть времени провел в школе.
Илья Стогоff: Так вот, на что тратишь? На то, что ты оттачиваешь умения, которые никогда в жизни тебе не пригодятся вообще. Но в результате все выходят из школы и говорят: «Да. Вот Чехов – это офигенно». Это вранье. Это лицемерие. Я не к тому, что Чехов – это плохой писатель – отличный писатель. Но все остальное, оно вызывает у меня, мягко говоря, сомнения. Потому что, а чего бы нам не учить, например, есть огромное количество вымерших пластов литературы. Ну, которые, правда, они были актуальны, но уже все. Отработали свое. Поэзия трубадуров – отличная штука. Но кто ее сейчас помнит? Благодаря тому, что весь этот пласт якобы классики законсервирован в школьном образовании, он считается, типа, это то, к чему нужно стремиться. Но я не уверен. Я говорю, я не пытаюсь строить из себя такого Маяковского, который кого попало скидывал с парохода современности. Но, просто, правда, я не вижу тут никакой практической ценности в этих умных мыслях этих умных людей.
Алена Водонаева: Твои дети как ходят в школу? Ты им тоже самое, разговариваешь, или ты, как серьезный отец никогда не скажешь, что: «Дети, то, что происходит в школе – это плохо».
Илья Стогоff: Я не очень хороший отец в том смысле, что я… У меня есть знакомые семьи, где, когда папа начинает говорить, дети встают и внимательно слушают. Для меня это неестественная роль. И я не пытаюсь из себя вот такого вот авторитета строить.
Алена Водонаева: А какой ты отец?
Илья Стогоff: Ну, я им скорее друг. Мы деремся подушками вечером. Наверное, это неправильно, потому что отец – это такая какая-то вот: «Отец». Я в лучшем случае приятелем. Потому что, я не знаю, я со своим отцом долго не мог поговорить на какие-то такие темы. Ну, когда начались девушки, у меня возникали иногда вопросы. Думаю: «Блин, а как это устроено хотя бы?». Спросить у отца я никогда не мог, потому что, ну, как-то думаю: «А что я ему скажу: «Пап, а как вот это?»». Я надеюсь, по крайней мере, что у меня сыновья смогут спросить, потому что, мне кажется, что большого барьера мне удалось не построить между нами. Они знают, что я так отношусь. Меня поэтому на школьные собрания перестали давно вызывать. Они знаю, что я ничего хорошего им не скажу. Я не буду краснеть перед женщиной, которая явно совершенно хуже разбирается в предмете, чем я. То есть, я один раз попытался послушать, как учительница английского языка их. И вдруг я понял, что она не говорит по-английски. Я думаю: «Мама дорогая, это же твоя профессия, почему ты так плохо говоришь на языке, который приносит тебе деньги? Иди, учи». Я в школе учил французский. Я не по академическим практикам все это изучал. Просто, когда мне исполнилось 15, а потом 16 лет, работы не было никакой, кроме как пойти на улице и поменять иностранным туристам валюту по выгодному курсу. И Петербург – это город, в котором иностранцев все время хватало. Если ты умудришься не попасть в милицию, и не попасть под раздачу тем, кто у фарцовщиков эти деньги отнимал, то, в общем, можешь стать быстро состоятельным человеком. Мне пришлось его выучить, этот язык. Да, с тех пор я перевел кару художественных книжек с иностранного языка.
Алена Водонаева: Но ты стал состоятельным человеком? Для того времени.
Илья Стогоff: Тогда я был гораздо более состоятельным, чем сейчас.
Алена Водонаева: Да ладно.
Илья Стогоff: Правда. То есть, в 89 году я работал один день в месяц.
Алена Водонаева: Тебе хватало, да?
Илья Стогоff: Мне не то, что хватало, мне хватало очень хорошо жить. Продавались такие баночки, в которых, на самом деле, были морские какие-то водоросли. Стоило 7 копеек, по-моему. Мы продавали иностранным туристам, как черную икру по 10 долларов банку. И можно было продать багажник этой икры за 20 минут.
Алена Водонаева: А она невкусная была?
Илья Стогоff: Она вообще никакая была. Это были водоросли какие-то. Но это приносило до 5 тысяч долларов в 89 году.
Алена Водонаева: Обалдеть.
Илья Стогоff: Единственная проблема – их непонятно было куда девать. Если бы тебя взяли с такими деньгами, можно было сесть в тюрьму как раз на все эти. За 7 тысяч долларов на 7 тысяч лет.
Алена Водонаева: И куда девал?
Илья Стогоff: Я любил музыку. А кассеты стоили дорого. Магнитофон еще дороже. Ну, не знаю. Они как-то все там остались. Я ни с кем не разговаривал из вот таких вот «затонувших кораблей», как я сам, какими-то музыкантами, с какими-то светскими львами конца 80-х, начала 90-х годов. Они все говорят: «Денег были просто кучи. Куда делись? Вообще непонятно».
Алена Водонаева: Не применили их?
Илья Стогоff: Так, а тогда и некуда было их применить. И потом, Петербург – это такой город, в котором, захотел бы я в Москве открыть клуб. Ну, в общем, что проще? Нашел помещение, договорился с контролирующими организациями, что тебе разрешат продавать алкоголь. Запустил людей, ну, и стриги свои бабки. В Петербурге, в общем, приблизительно так же люди поступают. Они открывают заведения, а потом выясняется, что там набились кучи каких-то людей. У каждого из которого, у одного поэма недописанная в кармане, у второго какие-то мелодии в голове роятся, третий вообще непонятно чем занимается. Потом через 10 лет у тебя вся стена в мемориальных досках. И ты в долгах, которые тебе не отдать до конца жизни. Потому что денег никаких. А культуру, да, двинул вперед. Не случайно первые петербургские легендарные деятели культуры, они все жили за счет фарцовщиков. И те всегда считали своим долгом напоить поэта или купить ему новые брюки. Это среди подпольных ленинградских миллионеров еще в 60-е годы считалось: «Просто, ты должен пойти и купить».
Алена Водонаева: Для зарабатывания денег, для развития карьеры все едут в Москву. Но ты остаешься в Петербурге и продолжаешь жить там.
Илья Стогоff: Если говорить обтекаемыми фразами, это же бульдозер, который уничтожает все живое на своем пути. То есть, то, что в Москве так хорошо – это, на самом деле, оборотная сторона того, что в остальной стране все, в общем, не очень хорошо. Я 2 недели назад был в Дагестане. Я думаю, что у всей Республики Дагестан зарплата меньше, чем у вас. Вот, что такое московский успех. Это когда в Махачкале чай в чайхане стоит 3 рубля. Не потому, что чай дешевый, а потому что за 4 уже не купят.
Алена Водонаева: По нашим деньгам 3 рубля?
Илья Стогоff: Да. Сказать, что они бедно живут – это ничего не сказать. Москва – это же не то, что место или дома.
Алена Водонаева: Это люди.
Илья Стогоff: Москва – это люди. Причем, вполне определенные люди. Это 100 тысяч людей, собственно, с которыми ассоциируется сегодня Россия. Если собрать 15 телеведущих, сотню из журнала «Forbes», пятерку из списка буккеровской премии. Собрать их в одну комнату, кинуть туда гранату, то, в общем, Россия, как проект, перестанет существовать. Потому что, собственно, эти люди, они и определяют сегодня лицо страны. И все эти люди живут в Москве. И они определяют лицо страны очень определенным образом. Они затачивают это под то, что близко им. Но я из другой компании. У меня есть свое представление о том, как, например, выглядела история страны за последние 40 лет. Я, например, понимаю, что когда мне по телевизору говорят, что: «Понимаете, корни рок-н-ролла, как всем известно, они живут в Москве». Мне хочется стать и разбить телевизор, потому что я не знаю ни одной московской рок-группы. Все группы, которые являются на сегодня русским рок-н-роллом, они все из Петербурга.
Алена Водонаева: Все из Питера, да.
Илья Стогоff: Ни одной другой нет. Есть еще несколько с Урала, но, опять-таки, не из Москвы. Только Пелевин является писателем, который хоть что-то сказать про Москву. «Мастер и Маргарита» и последние романы Пелевина – все, с Москвой ничего. Это свидетельствует о том, что культура такая штука, которая где-то растет, а где-то не растет. Вот в Москве чего-то не растет.
Алена Водонаева: А как ты думаешь, почему она здесь не растет? Мы куда движемся вот с таким шоу-бизнесом, вот с такими людьми, которые у нас на обложка постоянно? И рок-культура, она какая на сегодняшний день?
Илья Стогоff: Слушайте, ну, какой шоу-бизнес?
Алена Водонаева: Вот какой? Мне интересно спросить.
Илья Стогоff: Никакой. Нет никакого шоу-бизнеса. Есть бизнес, который иногда показывает нам шоу. Но говорить про какой-то шоу-бизнес, про какие-то высоты культуры нет повода.
Алена Водонаева: А есть любимые исполнители?
Илья Стогоff: У меня? Огромная куча. Есть прекрасная, искренняя, действительно, двигающая всю эту телегу вперед миллиметр за миллиметром. Но их никогда не показывают по телевизору.
Алена Водонаева: А люди из поп-индустрии, которых показывают, есть хотя бы один любимый?
Илья Стогоff: Что такое поп-индустрия?
Алена Водонаева: Популярная музыка: Филипп Киркоров, Ирина Аллегрова.
Илья Стогоff: Нет никакой популярной музыки. Есть некрасивые толстые люди, которые считают бабки.
Алена Водонаева: Продюсеры?
Илья Стогоff: Да. Сидит человек, который думает: «Блин, у меня есть, допустим, 200 тысяч долларов США. Что сделать? Попробовать купить акции в нефтяном бизнесе? Но не пустят, и вообще могут еще и руки оторвать. И куда? В общем, с одной стороны, это какие-то деньги, которые, сейчас их инфляция сожрет просто. С другой стороны, это не такие деньги, чтобы действительно серьезный какой-то бизнес начинать. Ну и чего? Открою гипермаркет: поделено. Баб найму. На сцену выпущу – во получится!» Собственно, так и получается. Берут 4 грудастые девицы. Выпускают на сцену. Но нужно смотреть не на девиц, нужно смотреть на человека, который там сидит и считает выручку. Человек, у которого были 200 тысяч долларов, а он решил сделать из них 300.
Алена Водонаева: Что ты считаешь творчеством?
Илья Стогоff: А творчеством я считаю творчество. Это когда сидит в Петербурге самый лучший на сегодня рэп-поэт Асай из группы «Крэк», и говорит какие-то такие вещи, от которых у меня, почти сорокалетнего лысого пня сердце рвется на клочки. Но я понимаю, что у него 5 тысяч дисков, выпущенных за свой счет, и привет. И не потому, что поэт плохой, а потому что в Петербурге живет. Просто огромный пласт вот этой хип-хоп культуры, который, у меня от него мурашки по телу бегут. Потому что я чувствую себя, как человек, который присутствует при первых шагах ленинградского рок-клуба. Ленинградскому рок-клубу повезло. Он втиснулся туда, где советская власть уже кончилась, а не советская еще не началась. И вдруг мы узнаем: «Аквариум - как это прекрасно». «КИНО - ах, я вырос на их песнях». «Ах…» еще там 15 наименований. Все просто золотые. Сейчас такая же штука происходит с рэпом. Правда, я смотрю, и я вижу будущее, которое растет сквозь асфальт и прямо сквозь подошву моих ботинок. Но кроме меня его вообще никто не видит. Потому что нет больше вот этого социального зазора. Не кончается советская власть, и не наступает не советская власть. У меня давно уже, еще до кризиса, было ощущение, что скоро за вот эти вот штуки, которые позволяют себе оборжевшее телевидение, начнут отрывать руки. То есть, они настолько уже распоясались, что это уже просто вызывает какую-то классовую ненависть.
Алена Водонаева: А что ты имеешь в виде: «Распоясались»?
Илья Стогоff: Нельзя показывать себя любимого по всем каналам 4 раза в день на протяжении лет. Мы же знаем этих людей всех по именам. Это если начнут кого-то показывать, то не успокоятся до тех пор, пока просто уже не отпечатается на обратной стороне сетчатки.
Алена Водонаева: Это так, да.
Илья Стогоff: То есть, все резиденты «Камеди Клаб». Все участники вот этих вот шоу ледовых и разных других цирковых. Все певцы «Евровидения». Они все, на самом деле – это крошечная компания их 40 человек.
Алена Водонаева: Да, это небольшая каста.
Илья Стогоff: А что, других нет? Есть. Но показывают только этих. Я понимаю, что в этом нет злого умысла. Но я вот, например, давно уже смотрю телевизор, а жена у меня смотрит. Она включает, включает, а там по всем каналам идут одни и те же люди. Ведь, правда, до Нового года еще довольно много времени. Но и вы знаете, и я знаю, кого мы увидим в «Голубом огоньке» до единой фамилии.
Алена Водонаева: Еще ближайшие лет 20, наверное.
Илья Стогоff: Не знаю. Я надеюсь, что многие из этих людей уже с трудом на ногах стоят, но они стоят еще. При этом мне трудно представить, например, человека, который с утра просыпается, спускается вниз прогреть свою машину. И думает: «Поставлю-ка я себе пару треков Глызина. Ну, вот просто давно не слышал старика Глызина». И слушает. Такой человек, мне кажется, вообще в природе не существует.
Алена Водонаева: Илья, а почему католицизм, а не православие?
Илья Стогоff: Христианство – это такая история, в которой. То есть, я открываю сейчас газету, а там пишут, что: «Главное в христианстве, не перепутайте – это до яблочного спаса никогда яблоки не есть». И мне кажется, что все-таки это, мягко говоря, не совсем правда. Там что-то было еще. И до тех пор, пока я лично не задался вопросом: «А что же там было еще?». Вся эта история была для меня вообще чуждой. Я не понимал, и понимать не желал, чего там за ней стоит. Но какие-то самые главные на свете вопросы, они все равно остаются. Просто, пока можно не видеть, мы стараемся не видеть. Вопрос: «Как жить счастливым, и не жить несчастливым?» «Зачем я вообще взялся здесь, и почему я кончусь?» «Почему придет время, когда другие люди будут жить дальше, а мое мертвое тело закопают в землю?» Фишка-то в том, что ответ, он всем известен. Это вообще не тайна. Просто, если ты прочитаешь о нем в толстой пыльной книжке, ты его не поймешь, ты его не примешь. Это не будет твой ответ. Твоим он будет, когда ты сам дойдешь. Правда, которую все знают, но на которую все закрывают глаза, состоит в том, что человек не для счастья создан, как птица для полета. Это как раз неправда. Человек создан для того, чтобы быть любимым. Это главное, что нужно человеку. Если это есть – у тебя все есть. А если этого нет – вообще ничего не поможет. Ради того, чтобы быть любимым миллионеры наживают состояния, а серийные убийцы совершают свои преступления. Христианство – это не про то, когда нужно яблоки есть, до или после яблочного спаса. Христианство – это история про то, что на самом деле то, чего ты ждал, уже произошло. Ты – это тот, которого любят больше жизни. Вряд ли кто-то из нас сталкивался с ситуацией, когда за него могут отдать жизнь. И вдруг, мы узнаем, что за тебе уже отдали жизнь. То есть, каждый из нас заслужил смерть. И, правда, если мы заглянем внутрь себя, мы увидим, что мы вообще не очень-то хорошие люди. Но сказать, что мы достойны этого огромного подарка, который называется «жизнь». Вряд ли кто-то вот так, положа руку на сердце, скажет: «Да, я достоин». Нет, мы не очень хорошие.
Алена Водонаева: Я думаю, что если мы с тобой сидим здесь, наверняка мы достойны. И наверняка нас сюда отправили для того, чтобы мы что-то творили, что-то давали и создавали.
Илья Стогоff: Если не в такой плоскости смотреть, а действительно посмотреть на свою жизнь. Ну, вот – я родился. Какое-то время жил. В общем, ничего хорошего не сделал. Но уже требовал того, требовал сего. Наконец, попытаться объективно посмотреть на свою жизнь, и увидеть, что это бесконечная цепочка эгоизма и ничем не мотивируемых амбиций, за которыми мало чего стоит.
Алена Водонаева: Мне кажется, ты очень критично к себе относишься.
Илья Стогоff: Но у других-то мы это видим. Мы же видим, что этот глупый. Этот амбициозный. Этот жадный. Ведь, на самом деле, когда на нас другие смотрят, они видят то же самое.
Алена Водонаева: Ну, может быть, да.
Илья Стогоff: Мы стараемся не видеть этого. Но потом пора признавать, что и ты такой же. Ты точно такой же, как и все окружающие. Вот когда ты понимаешь, что ты не очень хороший, ты вдруг понимаешь, что, вообще-то говоря, жизнь должна была, этого подарка могло бы и не быть. Потому что он ничем не заслужен. И ты вдруг понимаешь, что то, что ты воспринимал, как данность, на самом деле, является огромным одолжением. И ты давно должен был умереть, но тут вышел кто-то, кто сказал, что: «Я не хочу, чтобы он умирал. Я пойду за него и умру». И вот тут, я по крайней мере, начал понимать, про что вся эта история. Про Голгофу, про распятие. Почему именно он умер. А он умер, потому что это я должен был умереть. А он взял этот крести, и сказал: «Нет, нет, нет. Этого парня не трогайте». И теперь вот что мне остается? Мне остается жить, как он бы жил. Как-то по-хорошему. Не так, как я привык. И у меня появляется шанс на какое-то новое измерение в жизни. Она перестает быть двухмерной: все под себя, побольше. Я вдруг понимаю, зачем мне другие люди. Если у нас у всех есть один небесный отец, значит, каким-то боком мы все братья. Это звучит, как банальность. Но когда ты это поймешь, жизнь, она перестает быть таким вопросом. Она становится таким ответом. Только теряется постоянно, но ничего, можно заново как-то, вспоминать об этом.
Алена Водонаева: Ты удивительный человек, потому что мне практически не пришлось задавать вопросов, которые я готовила. Ты на них и так ответил. Видимо как-то ты либо читаешь мысли, либо ты просто любишь поговорить.
Илья Стогоff: Спасибо.
Алена Водонаева: Мне было очень приятно с тобой пообщаться. Спасибо за знакомство, и за то, что приехал.
