Анна Потсар, филолог:

В последние двадцать лет в России приобрел совершено новое звучание феномен корпоративной речи. Никогда раньше экономическая речь, речь, связанная с бизнесом, с экономическими отношениями, не имела такого общественного статуса.

Понятно, почему это происходит. Потому что мы живём в условиях постоянных экономических перемен, и, естественно, мы всё время обсуждаем экономику, мы обсуждаем проблемы бизнеса, потому что для нас это важно, потому что это стало определять нашу жизнь. Как оказывается, рядовому гражданину в повседневной жизни нужно знать всё время курс валют, нужно знать, что происходит на биржах, нужно знать, что там с ценой на нефть, потому что от этого зависит его повседневное существование. Т.е он вынужден интересоваться такими вещами, которые в более спокойных условиях оставались бы предметом специальных занятий.

И вот этот статус экономической речи очень наглядно иллюстрирует обилие деловых изданий, которые появились в последние годы. Их очень много, и они «живут» лучше других. Востребованность деловой журналистики подчёркивает то, что экономика, бизнес, вся эта предпринимательская активность очень важны для нас современных. Ну, а если так, то неизбежно деловая речь, т.е. речь, формирующаяся в сфере деловых отношений, приобретает для нас тоже какое-то особое значение. И здесь мы можем говорить одновременно о целой группе явлений в языке и в речи современного человека, которые связаны с таким всепроникающим влиянием деловой активности.

Ну, во-первых, сама корпорация как экономическая структура, безусловно, нуждается в том, чтобы управлять своими сотрудниками. Каким образом? В т.ч. и, может быть, даже в первую очередь, с помощью речи. Речь — это 1 из наиболее эффективных инструментов управления. Так вот речевая культура внутри корпорации строится немножко по такому тоталитарному типу. Ну, вот, например, статус слова руководителя. Это статус предельно высокий, и слово руководителя — ну, это практически слово Библии. Его нельзя исправлять, с ним нельзя спорить, в нём нельзя сомневаться. Его можно только процитировать, запомнить и повторить. Это уже характеризует речевую корпоративную культуру.

Если мы посмотрим на, ну, скажем, разного рода внутренние документы компании, которая регламентирует поведение сотрудников, это документы тоже весьма и весьма тоталитарного, подавляющего характера, поскольку они вторгаются в частную жизнь сотрудника. Ну, в частности, сама идея дресс-кода — понятно, откуда она берётся, но описание этого дресс-кода, как правило, выглядит весьма жёстким. Это такое речевое давление на человека, для того чтобы он соблюдал определённые нормы.

Если мы обратим внимание на корпоративную прессу, ориентированную на сотрудников, то мы увидим все черты нормальной советской многотиражки заводской, советской газеты, в которой о чём говорится? О праздниках с участием руководства, о достижениях с портретами героев труда… И мы не увидим там критики, мы не увидим там ничего, отклоняющегося от шаблонов… Мы увидим такой нормальный воздействующий текст, цель которого — вот такая вот внутренняя организация сотрудника. Как личность он никого не интересует, он интересует, скорее, как носитель той или иной функции. И вот к этой функции обращена вся корпоративная риторика, вся корпоративная пресса. Но, к сожалению, вот это вот обращение к человеку как к функции всё равно затрагивает его личное пространство. Т.е. когда мы воспринимаем человека только как бухгалтера, только как менеджера среднего звена, безусловно, мы немножко редуцируем его ценность как личности.

Ну, это неизбежно, многие с этим готовы смириться благодаря тому, что они считают, что их статус повышается опять-таки в той же самой корпоративной речи. Какие-то красивые названия должностей, какой-то специальный жаргон… Причём во многих корпорациях сейчас уже запрещены слова типа «креатив» и т.п., но в принципе вот этот офисный жаргон, который используется очень многими людьми, даёт им, как и любой другой жаргон, ощущение некоторой общности и некоторой закрытости от других, «непосвящённых» в эту практически тайну.

Большая часть современного корпоративного языка оказалась, неожиданным совершенно образом, заимствованной из языка английского. Понятно, что с началом экономических реформ мы вступили в более открытый контакт с другими странами, и, заимствуя сферу деятельности, мы заимствовали и те слова, которые сопровождают эту деятельность. Причём заимствовали оптом, не обращая внимания на наличие аналогов этих слов в русском языке. Ну, этот процесс шёл параллельно с актуализацией определённых историзмов… Пример приведу не экономический: слово «дума» использовалось раньше, потом в советское время в словарях давалось с пометой «устаревшее», сейчас, естественно, это слово актуализировано.

А так, конечно, мы констатируем, что корпоративный язык всё равно переполнен заимствованной лексикой. Но с ними начинают как-то бороться, с этими заимствованиями, и надо сказать, что язык как некая саморегулирующаяся система всё-таки отбирает те или иные слова, которые нужны, а те, которые нужны были на какой-то короткий период, уходят в прошлое, они остаются где-то за кадром, уходят сначала в пассивный запас, а потом и вовсе выходят за пределы словарного состава языка. И постепенно всё-таки язык очищается от ненужных ему слов, с одной стороны. Но, с другой стороны, конечно, какая-то их часть уже осталась, и какая-то часть настолько удобна для большинства носителей языка, что как-то их истребить не представляется возможным.

И это не только слова, заимствованные путём простого переноса. Это слова, заимствованные путём калькирования. Скажем, вот замечательное выражение «миссия компании»… Слово «миссия» — это, кончено, калька. Калька не совсем удачная, потому что в русском языке миссия — это… ну, практически что-то такое возвышенное и великое. В английском языке слово «миссия» такого оттенка, такой коннотации, не имеет. Миссия — это задача, цель и задача.

Вот вот эта вот массовость и актуальность корпоративной речи отчасти сказывается и на речевом поведении политиков. Понятно, что в современных условиях политик неизбежно говорит об экономике. И президент неизбежно говорит об экономике… И вот как только представитель действующей власти начинает говорить об экономике, по решению экономических проблем, так они немедленно начинают пользоваться деловым жаргоном, а иногда и выступать с помощью языка документов. Т.е просто зачитывать некий канцелярский текст с большим количеством цифр, номинативных цепочек и таких длинных предложений, которые очень трудно воспринять на слух. Т.е. в этом смысле, конечно, язык делового общения на политическую риторику оказывает не лучшее воздействие просто потому, что к нему прибегают без переработки. Хотя, на самом деле, всё-таки этот язык должен быть ограничен определённой сферой общения.