Глеб Павловский:
Ещё де Голь говорил – это одно из моих с детства любимых его замечаний, что группа из 5-6 человек, связанных общей идеей может сделать почти всё, что угодно. Всё равно эти 5-6 человек обрастают другими и в центре конечно это принцип доверия в команде, доверия, теперь это называют корпоративным духом. Доверие всегда лучше, чем недоверие. Я никогда не строил системы контроля, и в этом смысле, конечно, совершенно никудышный управленец. Я предпочитаю много раз бестолку напоминать о том, что что-то не сделано, чем допускать появление инстанции, которая будет контролировать выполнение указаний, моих, в частности – значит и меня. Я думаю, что это свойство очень многих людей и в частности свойство Путина, по-моему, на мой взгляд. Вот всё-таки Путинская команда – это была некоторая корпорация. Команда собралась вокруг политической задачи, пафосной задачи, почти не разрешимой и её решила. Решённая задача ужасно оспаивает память о победе, создаёт просто другое отношение к жизни, хотя потом повторить это довольно трудно. Но вот этот дух прорыва – он по-моему основа корпоративности команды 1999-2000 года. А корпоративность собственно поддерживается на других основаниях, скорее интеллектуальных. Здесь вперёд выходили всегда люди, которые могут доказать своё интеллектуальное превосходство, но доказать его в работе. И так, в общем, все люди которые здесь прорывали вперёд – это было обычно интеллектуальное первенство плюс организационный нажим, работаешь столько, сколько надо: 12, 16, 18 часов, сутками. Это артельность, если хотите. Это вполне русское свойство, и кстати оно прекрасно сочеталось с индивидуализмом, русским же. Он отличается от Западноевропейского. Русский индивидуализм, он может быть, бывает более глубок. Как только ты чувствуешь, что это не по тебе, то, значит, ну – пошёл искать другую артель. Но вот в артеле работается веселее и из артели можно вообще очень многим жертвовать.

В советское время люди бог знает за что жертвовали даже жизнью фактически. Шли на огромный риск просто для того, чтобы бригада, значит, сделала свою работу. Это такое вот ударное, аккордное начало. Нажать и сделать по-быстрому, прорваться – это русское. Такие группы устроены, - это перевёрнутые пирамиды, где, собственно говоря, пирамида стоит на вершине. Сколько бы не было людей, они все работают на несколько человек во главе организации, которые, собственно говоря, всё придумывают, собирают как бы схемы вручную в чём то это похоже кстати на юридические фирмы, где тоже очень много людей работают на небольшое число людей, которые дают имя фирме. Потому что они не просто имя, они умеют рассмотреть казусы, как новинку. Я не встречал, вот какого-то противоречия между индивидуализмом и такой вот корпоративностью, но естественно потому, что я всегда оказывался вот на острие пирамиды, но совсем не обязательно первым. А я предпочитал быть чуть подальше от вершины, потому что всё-таки первый должен быть организатором, а это просто огромное количество интеллектуально лишней работы. Поэтому, скажем, в Яковлиевской команде времён кооператива «факт» и раннего «коммерсанта», охотно был вторым, мне нравилось это, это было интересно. И в чём-то похожа работа в начальной Путинской команде, где тоже первыми были другие люди. Они на виду, они организуют, они управляют.

Какая вообще проблема, какая трудность, беда русской корпоративности и какая нагрузка – это трансляция опыта. В России страшная ситуация с интеллектуальным и культурным опытом. Он не передаётся, отсутствует нормальный институт передачи опыта. По нескольку поколений уходят в никуда и остальные приходят и действуют как-будто тех не было. Это ситуация настолько странная с западной точки зрения, что они даже её не осознают. Они не осознают, например, то обстоятельство, что между, скажем концом 70-х и 90-ми годами, выпало несколько звеньев и политические действующие люди конца 70-х годов – они живы, они есть, но они ничего не передали политикам 80-х и 90-х годов. Просто не протранслировался опыт. Поэтому, там есть у нас какая-то коническая фигура якобы диссидента, значит, её хорошо представляет Валерия Ильинична Новодворская и по ней судят о гигантском пласте опыта, где были выработаны тончайшие инструменты, идеи, которые ещё даже не начали применяться иногда на Западе. Они являются передовыми во многом по отношению к тому. Что делается на Западе, но это полностью потеряно на данный момент и никому неизвестно, и всё это существует только внутри корпоративных цепочек. Вообще скандальным образом я встретил человека, политический язык которого усвоил часть опыта 70х-80х  годов, где бы вы думали – в Путине, который пришёл вообще из той организации, которая является клеймом (название которой является клеймом КГБ). Вот в нём этот опыт не потерялся. В том числе, опять-таки как не странно, и от части опыт диссидентства, которым Путин никогда не был. Он никогда не был диссидентом, поэтому я не знаю каким образом его опыт преодоления Сталинизма, опасности революции, опасности популизма, шаткости, «шатости русского человека» - как говорил Достоевский. Как он попал в Путина? – я не знаю, но он в нём присутствует и от стал достоянием культуры.

Я вот хочу сказать, что корпоративность в России она компенсирует отсутствие нормальной культурной инфраструктуры, общественных институтов, институтов интеллектуального рынка. Она не может полностью компенсировать, но вот какие-то такие локальные цепочки и это совсем не западная ситуация. На Западе тебя держит со всех сторон, вот, лес этих институтов. Ты не можешь просто «брякнуть» что-нибудь и рассчитывать, что: а). это будет рассматриваться как политическое заявление и б). что это когда-либо будет забыто. В России ничего подобного нет. Поэтому, что касается западных корпораций – вообще не хочу говорить. Я не специалист по западным корпорациям, но вот и интеллектуальная западная корпоративность – это предмет моего восхищения, моей зависти. Я бы хотел этого для России, в общем довольно давно уже добиваюсь переноса элементов интеллектуальной корпоративности сюда, потому что это средство против элементарного невежества.