Владимир Миронов:
Болонское соглашение, или Болонские все эти процессы, по-разному там его называют, само по себе, кроме общих фраз, ничего не содержит. То есть, оно призывает там к прозрачности диплома, к мобильности студентов. Но каждый из этих пунктов в каждой стране реализуется по-разному. И вот наша страна, к сожалению, в свое время, еще при предыдущем министре, выбрала наиболее худший путь, наиболее жесткий путь реализации. Были дискуссии даже, что бакалавр там должен быть 2 года, потом, на 3. И, кстати говоря, опять же, забегая вперед, позиция Московского университета и Садовничего Виктора Андреевича (ректора) позволила некоторые вещи смягчить. Вот многие, которые сегодня этим занимаются, уже даже и не помнят, что оно связывалось, например, с закрытием аспирантуры, с отменой докторантуры. Вот это удалось приостановить. Фактически за реформы образования, с переходом на бакалавра и магистра, в нашей стране было выдумано ЕГЭ. ЕГЭ в свое время было не одно, а еще с одним словом ГИФО (государственные именные финансовые обязательства). Эта идея рухнула, и ЕГЭ осталось без ГИФО. ГИФО – это деньги, которые идут за студентов, которые поступают по результатам ЕГЭ. Так изначально планировалось, и получается, что ВУЗ, который больше ЕГЭ набирает, получает больше денег. Но сума ГИФО оказалась такой маленькой, что реально это было бы то, что человек, который реально получил хороший ЕГЭ смог бы выбрать, если речь идет о деньгах, только слабый ВУЗ. И фактически, идет поддержка слабых ВУЗов, а, грубо говоря, мальчик или девочка, у которого родители хорошо зарабатывают, выбрали бы хороший ВУЗ. То есть, на самом деле, эффект был бы обратным. Мы от ГИФО отказались, слава Богу. Потом вот это ЕГЭ, которое как бы тоже примешивают сюда реформы, так сказать, стандартов идей нового поколения, которое тоже некоторые проблемы вносит, специальные проблемы. Теперь кратко. Я считаю, что реформа, конечно, образования нужна. Я бы начал ее, может быть, с другого. Правда, сейчас к этому подошли. Надо было бы вначале с закрытия ВУЗов очень многих и к возвращению к просчету оптимальных состава ВУЗов и оптимального состава молодых людей, которые должны учиться. Это факт. Вот, часто ссылаются на опыт Германии. В ВУЗ идет только человек, который окончил гимназию. Гимназия – это 13 или 12 лет. И вот с гимназии идет приблизительно 30% от числа обучающихся. То есть, отбор идет до того. Поэтому, конечно, потом в ВУЗы экзамены никакие не нужны. У нас же ситуация повального образования. Понятно, здесь разные причины: уход от армии, ну, разные причины. Вот эту проблему надо было, прежде всего, решать. Второе, для чего делает Европа? Европа столкнулась с колоссальной проблемой миграции. Огромное количество людей другой национальности влились в эти страны, и они потенциально опасны, как мы наблюдали во Франции и т. д. Соответственно лучшей формой социализации является включение их в процесс образования, чтобы они все были студентами. Тогда, по крайней мере, они будут спокойны, чем-то там будут заниматься, глядишь и успокоятся. Но, создать такую систему на базе элитного образования невозможно. Значит, что происходит? Происходит объективное снижение уровня. Вот демонстрация студентов, о которых я сказал, как раз были направлены против этого. То есть, они очень по-взрослому, и школьники, и студенты, говорили, что современные реформы ведут к понижению уровня. Преподаватели в Германии нам говорят, что вместо профессора начинает царствовать инспектор – масса всяких отчетностей. Признаются, реально, что бакалавратура, например, это пролонгирование школы. Что это просто временная социализация людей. С точки зрения политики это понятно. А что? Для политика это важно. Действительно, надо вывести людей с улицы. C точки зрения меня, как представителя образовательного корпуса, это не понятно, потому, что наносится колоссальный удар по фундаментальному образованию. И то, что будет разрушено в фундаментальном образовании восстановить очень трудно. И я еще раз хочу подчеркнуть, что позиция Московского университета здесь была уникальна. И то, что у нас сейчас вот эти формы смягчились, пошли по-другому пути, то, что сейчас выделены там национальные университеты; то, что сейчас уже Фурсенко недавно заявил – не всем ВУЗам будет разрешено готовить магистров. Вот это ходы правильные. Эти ходы правильные, которые позволяют нивелировать эту проблему. Или, например, такая проблема мобильности. Ну, понятно, фактор для студентов очень такой рекламный. Вот, будет мобильность. Вы будете ездить куда угодно. Ну, ребята, это ж не с этим связано. Например, есть двустороннее отношение с Германией или с Францией даже по защите диссертации. Вы уже можете спокойно ездить. В основе мобильности должно лежать совсем другое. Первое, деньги. Второе, визовое пространство. Ведь мы можем, если сделать любую мобильность, но если визы тяжело будет получать, мы не сможем это делать. Да, и это сразу отбирает людей. Кто сможет получить визу, кто сможет проплатить все это. Третье, а в какую сторону мобильность? Вот у нас сейчас образование в стране сейчас такое дорогое, что мы скоро потеряем и китайцев, а уж тем более европейцев. Вот в Европе, в Германии, большинство ВУЗов, как и во всех скандинавских странах, и во Франции образование бесплатное. Платишь взнос 300 евро, например, в Германии, за который у вас будет бесплатный проезд, льготное питание и т. д. И вот интересно, я бы посмотрел на немца. Скажем на массовых, на большое количество немцев, которые бы согласились приехать в Россию и платить 10 тыс. долларов с бесплатного образования в Германии. Плюс к этому, Москву, если брать, полное отсутствие трехзвездочных гостиниц. Им просто негде жить – они же в пятизвездочных не смогут. Ну, есть проблема с общежитиями и т. д. Поэтому тоже вот интересная проблема. Такая вот геополитическая проблема. Это что, мобильность в одну сторону? Только избранных? Или увод опять наших людей, которые получают бесплатное образование в другие страны – в Германии квота 60 тыс. в год. Они готовы принимать наших программистов и т. д. Поэтому опять давайте подумаем геополитически. А кому это нужно? Да, мобильность должна быть. И если, например, Германии или США сегодня нужен наш специалист – они его с третьего курса забирают без всяких проблем. Даже без диплома. Вон, факультет «Наука о материалах», я, когда проректором был, была проблема: парня с четвертого курса забрали в институт Макса Планка, и мы его звали обратно, чтобы выдать ему диплом. Проблем не возникало. Поэтому масса здесь спекуляций, масса здесь спекуляций. Поэтому, я бы сделал так: я бы все, и я думаю, ни Кембридж, ни Оксфорд, никто не перейдет реально на эту систему. Другое дело, что идут новации. Ясно совершенно, что есть тип образования классический, фундаментальный. Оставьте его в покое. Его надо финансировать. И есть разные типы подготовки бухгалтеров, да, или там переводчиков. Они требуют, наверное, другой системы образования и т. д. Также как и в науке. Вот эта попытка перестроить науку под грантовую систему: мы вам деньги, вы нам через 2 года результат. Это невозможно. Кто бы сегодня финансировал, допустим, Эйнштейна? Эйнштейн с точки зрения физики того времени занимался ерундой. Вообще, физикой не занимался работник патентного бюро. И помните, когда вышла его теория относительности, как она была воспринята. Вплоть до еврейского заговора, не веря, что человек мог это сделать. Фактически, он провел философскую работу. А с другой стороны, посмотрите, как получают Нобелевские премии – через 50 лет после того, как было открытие. Понимаете в чем дело? Значит, парадокс заключается в том, что наука развивается таким образом, что даже если нам кажется, что там, в лаборатории пьют чай и ничего не делают и не дают результаты, через 30 лет, может быть, именно этот чай окажется тем фактором, который способствовал достижению результатов. Я понимаю, что для государства было бы очень здорово: дал деньги – получил результат. Но в фундаментальной науке это невозможно. И государство должно рисковать, понимая, что потом, открытие. Фундаментальное открытие, перекроет абсолютно все затраты, в отличие от прагматических программ. И, еще одна проблема, связана с грантом: спекуляция. Вот возникает, я у себя в работах некоторых говорю, так называемая попса в науке. Если мы знаем, что надо что-то хорошо, красиво показать, можно так расписать научное открытие, которое не является уж слишком существенным, что оно просто необходимо должно быть оплачено. Как ученые часто говорят, вот сейчас модно говорить о нанотехнологиях. Но крупный ученый говорит, ведь это всегда было в науке. Наука всегда к этому шла. Этим занималась и неизбежно к этому подошла. Ну, красивое слово – нанотехнология.