Алла Шешкен:
Безусловно, новым явлением в нашей литературе, начиная с 90-х годов, стала так называемая массовая литература, которой раньше не было. Когда стали, что называется, писать люди, ну, может быть, среднего таланта, иногда никакого таланта. Иногда язык чудовищный просто. Потому что открываешь эту книжку и понимаешь, что это насилие просто над тобой, над языком, в конце концов, оскорбление бумаги, и жалеешь то дерево, которое спилили для того, чтобы эту книжку издать. Но это проходит, вот, мне кажется, со временем. Вы знаете, все-таки люди развиваются, и личность в процессе восстановления все-таки испытывает интеллектуальный голод. Обязательно. И начинает, вот, что я сейчас наблюдаю, начинают читать. Любой человек нормальный, он тяготеет к гармонии. Пусть у него будет эпатажный возраст, когда он дисгармоничен по возрасту. Но со временем он все равно тяготеет к гармонии, потому что, все-таки, закон жизни – это закон любви.

Лаборатория русской литературы в современном мире структурно принадлежит филологическому факультету Московского государственного университета. Мы существуем с 1978 года, и основана эта лаборатория была с целью изучения того, как воспринимается русская литература в зарубежных странах. В странах Запада, например, в 90-е годы был огромный всплеск к русскому языку, к русской культуре. Там даже был культ Горбачева. Слово «Перестройка» стало словом международным, и так далее – это общеизвестные вещи. А вот в славянских странах я бы сказала, что это было начало своеобразного, ну, может быть, не столько кризиса, сколько временем переосмысления. В тех странах, где традиционно была очень мощная русистика, в Польше, например, в Болгарии, был огромный отряд русистики, вот они пережили нелегкие времена, надо сказать прямо. Если сравнить в процентном отношении как там изучался русский язык, вот, до 90-х годов и после, то, естественно, это постепенно сворачивается. Ну, в определенном смысле, конечно, были идеологические мотивы. И конечно, была идеологическая подпитка и поддержка. Роман «Как закалялась сталь» нужно было читать, потому что его задают учительнице, потому что он идеологически в порядке. Потому что Павка Корчагин обязан быть идеалом, и все должны на него равняться, его читать категорически не хочется. А если его читать, как бы, не обязывают учительница, это психология подростка. Но кто-то из взрослых что-нибудь скажет, приведет какой-нибудь пример. Тот же самый молодой человек может взять и прочитать этот роман уже по доброй воле, и скажет: «А ведь вовсе не так уж и плохо». И если отнестись к соцреализму не как к идеологическому течению эпохи, а как к одному из мощных направлений культуры XX века, то в нем очень много интересного и полезного, очень много ценного. По крайней мере, это своего рода, ну, так я грубо говорю, неоклассицизм, который в человеке подчеркивал героическое начало. Кто у нас настоящий герой? Мы привыкли видеть, что герои – это «с флагом на амбразуру». Так вот, подлинный героизм, нас учит Лев Николаевич Толстой, он нам сказал, что, кто такой герой настоящий. Человек, который просто выполняет свой долг. А это есть и самое трудное. Но вот сейчас, мне кажется, конечно, русская литература с ее умением бичевать недостатки, пороки жизни, сейчас небывалую популярность Гоголь приобретает. И очень многие его фразы, из «Ревизора», например, вот, когда там говорят о взятках, то там Городничий произносит одну замечательную фразу по поводу неискоренимости взятки. Он говорит: «Так, видно, самим богом устроено, и напрасно волтерианцы против этого говорят». И вообще, у меня такое впечатление, что многие фразы гоголевских героев вполне произносят наши современные люди. И как-то, вот, вижу даже ля себя, что какой-то из театров берет и ставит Гоголя, но не во фраках, а в самых современных наших костюмах. Вот, мне кажется, это те образы, которые, ну, может быть, увы, никуда не исчезают из нашей жизни. Но с другой стороны это некие такие, видно, черты нашего национального характера он уловил в своем творчестве, которые бессмертны.

Вот, много лет назад – лет 20-25, когда к нам приходили абитуриенты на филфак, это были люди, ну, просто увлеченные литературой, которые читали. Читали много, читали сверх программы много всего. Которые наизусть любили учить. Сейчас получается наоборот. Нам с удовольствием абитуриенты говорят какие-то общие аналитические вещи. Говорю: «А не могли бы вы подтвердить ваши высказывания цитатой?» Вот тут очень часто наступает пауза. Уровень разный. Конечно, в чем-то он ниже. Но, вот, последние, буквально, несколько лет абитуриенты стали немножечко сильней. И есть люди, которые идут на филфак, потому что они просто хотят получить фундаментальное образование, с надеждой, что они неплохо устроятся в жизни. Это такие ворота в большой мир изучения языков. Потому что на филфаке западноевропейские языки изучаются, которые сделают для молодежи, молодежь сейчас к этому стремится, просто ликвидируют преграды. Сейчас опять стало можно читать Толстого. Даже в классе уважают тех ребят, которые Толстого прочитали, и говорят: «Это круто – он Толстого прочитал. Осилил четыре тома». Что такое классика? Ведь наша классика нам очень много рассказала о нас самих, о наших национальных характерах. И она замечательно совмещает художественное совершенство с занимательностью сюжета.