Михаил Гельфанд:
В значительной степени рак – это такая болезнь информационная. Это регуляторные механизмы, которые, там, либо не включаются вовремя, либо наоборот включаются не вовремя. Значит, что происходит при раке? Клетка, во-первых, начинает думать, что она очень молодая, эмбриональная, и ей надо делиться. То есть, у нее запускается регуляторный механизм, который, там, на самом деле должен был бы работать на существенно более ранних стадиях. Потому что зародыш растет, клетки в нем делятся. Они сначала не очень дифференцированы. Потом они дифференцируются в ткани. То есть, у них включаются специальные механизмы, которые, там, одну клетку превращают в эпителий. Другую клетку, я не знаю, в гепотоцит, там, третью клетку еще во что-нибудь. А вторая история, что клетка перестает понимать сигналы от соседей. То есть, нормальная клетка. Почему клетки не делятся бесконечно? Потому что они понимают, что они живут в ткани, и соседние клетки, так сказать. Что она окружена соседями, и ей с внешней мембраны все время идут сигналы о том, что ты, там, в обществе находишься, не надо делиться. А, скажем, если случилась какая-то рана, соседи пропали. То наоборот надо делиться, чтобы эту рану заполнять, вот так. И третий есть механизм, на самом деле, у каждой клетки есть, значит, еще взрыватель – специальный механизм, который отслеживает, ведет ли себя клетка нормально. И если она начинает себя вести ненормально. Например, делиться не вовремя, то он ее уничтожает. Этот механизм – это встроенный механизм самоубийства. Как у ракеты. Если ракета уклоняется от курса, то у нее, значит, есть взрыватель, который ее уничтожает, значит, пока она не упала. И для того, чтобы, так сказать, вот, случилось раковое перерождение, на самом деле должны испортиться сразу все вот эти регуляторные механизмы, сразу много. Причем тоже у него же есть стадии, так сказать. Есть просто рак, метостазирующий рак, сильно метостазирующий рак. Очень многие раки сейчас лечатся путем как раз целенаправленного воздействия на эти сигнальные пути. Причем, если ранняя химиотерапия была довольно грубая, просто убивали там все делящиеся клетки, скажем. То сейчас есть лекарства, которые очень тонко действуют как раз на те сигнальные пути, которые испорчены. В каждый момент времени в организме, на самом деле, несколько тысяч раковых клеток находится в каждом. Просто иммунная система их отслеживает и убивает. Или вот эти механизмы, значит, самоубийства их отслеживают и убивают. И, как бы, лекарства, которые применяются, становятся все более и более тонкими. Если раньше у вас было лекарство, которое действует в 50 процентах случаев, то теперь лекарство, которое действует на 50 процентов пациентов, но вы заранее знаете. То есть, раньше бы его давали всем, и оно в 50 процентах помогало, в 50 – нет. Теперь, если вы можете ставить более тонкий диагноз, то просто знаете, каким 50 процентам давать. И на них он будет работать, там, почти всегда. И знаете, каким другим не давать, потому что, скорее всего, не поможет. Восприимчивость человека к лекарству, на самом деле, зависит от его генотипа. От того набора генов, которые у него есть. Это, как бы, в идеале. То есть, проблема в следующем, что разработка этих лекарств – штука довольно дорогая. А если у вас есть лекарство, которое помогает 50 процентам пациентов от какой-нибудь частой болезни, то это вещь очень хорошая. Потому что вы его разрабатываете, тратите кучу бабок, но потом, значит, оно там хорошо продается. А если у вас есть лекарство, которое помогает 5 человекам, они все излечатся, все будет очень хорошо. Но купит его, соответственно, этот один процент. Разработка очень дорогая. Поэтому фармацевтической компании, на самом деле, выгоднее лекарства такие вот широкие, так сказать, и не очень точные. Сегментация рынка, она, на самом деле, для фармацевтических компаний вещь довольно тяжелая. Ну, пожалуйста, есть же болезни генетические, инфекционные, не важно, которые, в общем, даже примерно понятно, в каком направлении можно было бы искать средства лечения. Но этого никто не делает, потому что ясно, что они никогда не окупятся. Если редкая болезнь, то разработка лекарства от нее не окупится, потому что оно будет помогать все равно нескольким человекам.