Михаил Леонтьев, политолог:

Всем очевидно такое, ну не знаю, не физическое, а ментальное, так сказать, возрождение государства в ходе кризиса. О чем говорил президент, что все побежали к государству. Ладно там частный бизнес не справился, но международные финансовые институты специальный, якобы для этого созданные, вообще оказались мимо. Вот. Вот что такое государство. В основном, когда речь идет вот в сообществе таком, как бы современном, то речь идет о государстве либерально-демократического типа. Вы знаете концепцию ночного сторожа, концепция, что государство должно обеспечить всем благосостояние, что государство это слуга и так далее.

Тогда возникает вопрос – зачем вообще нужно государство. Не некая самоорганизация, которая называет себя государством, а именно государство. Т.е. имеется в виду именно суверенное государство, которое имеет некие границы, которое имеет амбиции эти границы защищать. И которое считается, что его целостность зачем-то необходима. Ну, есть 2 основные функции, которые считаются функциями государства. Это, во-первых, благосостояние граждан и безопасность. Да, есть масса аргументов, которые говорят о том, что если мы начнем там, раздробим Россию, потеряем единство – то с безопасностью дела будут очень плохи. Эти аргументы очень существенные. Ну вот представьте себе опять же умозрительно можно представить себе, что кто-то докажет, что и безопасность проживающих легче обеспечить, если взять это государство и уничтожить.

Тем не менее, нашим общество, большинством его, такая постановка вопроса ему просто физически чужда. Государство не есть сумма, совокупность функции. Это не есть нанятый чиновники. Это сама ценность это не значит, что это должна быть какая-то безумная деспотия, на алтарь которой надо класть жертвы, как это у нас часто делалось в истории, но это сама ценность. Государство имеет сакральное значение, в конце концов. И это единственное основание, по которому ради этого государства можно жертвовать этому государству, можно служить. Не в смысле службы, а в смысле служения. Вот отдать жизнь за свободу и независимость можно только такого государства. Все остальное это извращение.

Если мы относимся к государству как к самоценности, а это естественно для любого суверенного государства, тогда возникают совершенно другие критерии оценки, тогда возникают совершенно другие критерии политики его. И другие критерии взаимоотношения этого государства с гражданами. Я хочу сказать, что для меня все остальные формы и отношения государства это не государства вовсе. Это может быть очень удобной и очень практичной для кого-то и для каких-то там общностей формой существования, но они не являются государствами в том смысле, что суверенное государство это тавтология. И тогда возникает совершенно другое отношение к вопросу о, так называемых, стандартах, общих стандартах.

Президент произнес, в общем, совершенно адекватную, на мой взгляд, фразу, что мы готовы подчиняться стандартам, если стандарты всеми приняты и общесогласованы. Но эта фаза подразумевает, как минимум, презумпцию лояльности со стороны создателя этих стандартов. Эта презумпция исключена по природе своей. Мы прекрасно знаем, что это игра. И эта фраза в этой игре абсолютно адекватна, потому что ответ на нее один – никакой лояльности со стороны разработчика. Во-первых, что значит общепризнанный? Общенавязанный. Навязанный, не обязательно из одного центра. Из нескольких, полицентричный. Но все равно кому-то навязанный. Но, в конце концов, если в процессе навязывания этих стандартов мы как один из участников навязывания, будем удовлетворены степенью нашего навязывания, то мы можем, в принципе, согласиться на эти стандарты. В конце концов, в двухполюсной системе, при том, что шла там зверская борьба, существовали некие стандарты.

Стандарты применялись, они работали и обеспечивали даже некую безопасность. Т.е. с точки зрения дипломатической и политической, это рабочая вещь. Но мы должны понимать, что  никаких объективных стандартов, о которых все собрались совокупно и договорились, в ближайший исторический период развития нашего вида биологического просто не предвидится. Тоже самое касается и, например, концепции про патернализм. А стоит ли так ругать патернализм в этой концепции государства? Есть границы, разумные границы патернализма. Является ли патернализмом, например, абсолютная убежденность большинства нашего общества в том, что общедоступное образование и здравоохранение должны быть бесплатными? Ну, например. Тоже самое касается экономической политики. Опять же про больное. Когда мы говорим о государстве как самоценности, мы говорим о том, что государство сохраняет свое значение. Это значит, что у нас есть четкие ограничения в том, какую экономическую стратегию мы можем проводить, и какую не можем.

У нас есть другие ограничения, связанные с состоянием, реальным состоянием нашей экономики. Мы не можем удариться об землю и обратиться в доброго молодца. Но цели и задачи мы должны какие-то ставить. Но цель и задачи может быть только одна – мы не можем позволить себе существовать в экономической модели, когда судьба экономики, а таким образом и судьба страны вообще решается за пределами России. И мы должны обеспечить себе гарантированную автономность возможностей нашего развития. Вне зависимости от внешней конъюнктуры, вне зависимости от того, как остальная часть человечества (вся часть или какая-то решающая часть) мыслит себе свое будущее. У нас есть эти ресурсы. И возможности есть. Значит, такая цель должна стоять. Это критерий такой политики.