Борис Межуев, шеф редактор «Русского журнала», кандидат философских наук МГУ:

Идея в мягкой власти родилась, я думаю, где-то примерно в 70-80-е годы, родилась именно как идея американской мягкой власти. Это очень не случайно, что та страна, которая стала говорить о своей мягкой власти, больше всего о мягкой силе, точнее, даже еще более точнее. Это была страна, которая в тот момент обладала максимально возможностями в плане иного типа власти, власти жесткой. А именно имела возможность, как наиболее мощная военная держава и наиболее, наверное, богатая держава, обладающая большим количеством финансовых экономических ресурсов.

Но здесь важно другое. Понимаете, мягкая власть, мне кажется, концепция мягкой власти – продукт примерно того же самого круга мыслей, круга идей, круга обстоятельств, которые породили идею конца истории 20 лет назад, в 89-м году. Хотя на самом деле, те компании интеллектуалов, которые выступали за идею мягкой власти и за идею конца истории, несколько разные. И сейчас они между собой находятся не в самых хороших отношениях, но по сути дела, оба эти вывода были из одного типа обстоятельств. Именно казалось, что в обществе, в мире, на планете примерно осталась одна идеология, один комплекс идей, один комплекс ценностей.

И, естественно, та страна, которая в большей степени выражает эти ценности, а именно Соединенные Штаты Америки, речь шла о либеральной демократии. Она имеет некоторые преимущества не только в финансовом отношении, не только в военном отношении, также и в отношении убеждения других людей, как им следует себя вести, как им следует жить и так далее. И вот то время, когда Соединенные Штаты обладали некоторыми максимальными возможностями в плане мягкой силы – это эпоха двух президентов. Эпоха Буша старшего и Билла Клинтона. Т.е. вот тех двух президентов, на время которых выпала победа Соединенных Штатов в холодной войне.

Казалось, что Соединенные Штаты являются натуральным и абсолютным лидером Западного мира. Она является лидером всех демократических стран на планете, не только Европейских, но и тех, которые существуют в Юго-восточной Азии, Японии, тех, которые традиционно относятся к Англо-саксонскому миру, там Австралия, Новая Зеландия и так далее. Но также, что очень важно и более, может быть, важно, чем все остальное – Соединенные Штаты являются некоторым таким объектом притяжения миллионов людей, которые хотят достичь чего-то подобного в тех странах, которые демократическими не являются. Здесь, в первую очередь, под этим понималась новая Европа, но также и России, кстати, говоря, в какой-то степени. Россия тоже считалась, по-моему, в тот момент довольно ошибочно, в 90-е годы, тоже заражена вот этой мягкой силой Соединенных Штатов.

Так вот, в чем здесь главное уязвимое место этой идеи? Уязвимое место этой идеи заключается в том, что, естественно, она принимает возможность мягкой силы, возможность самой этой идеи американской мягкой силы, исходит из того, что на самом деле в мире существует только одна идеология, только одна система ценностей. Что на самом деле прекратились какие-то серьезные конфликты внутри государств, кроме тех, которые связаны с притяжением людей к Америке и с тем, что власти не дают возможности другим странам к Америке прийти.

Вот когда пришел Джордж Буш – победила другая идея. Казалось бы, она противоположна идее мягкой власти. Во-первых, начались сокращаться всякие Фонды, гораздо меньше денег стало выделяться разным агентствам, ведомствам, которые распространяли идею американского образа жизни, американских ценностей в мире. В общем, все это продолжалось, но все-таки финансовое вливание в эту сторону уменьшились. А с другой стороны, гораздо бы увеличилась вот такая ставка Америки на жесткую силу. Победила идея, что Америка должна уничтожать своих потенциальных противников, тех, которые могут бросить ей вызов, типа Саддама Хуйсейна. По крайне мере, всячески мешать им достичь какого-то высокого уровня развития в плане достижения средств массового поражения, ядерного оружия и так далее.

Так вот, когда пришел Барак Обама, когда сменилась власть в Вашингтоне, возникло представление о том, что Америка все-таки попала в кризис. И нельзя сказать, что она потеряла союзников, но ее основополагающие партнеры по Северо-Атлантическому альянсу, а именно Франция и Германия, ее не поддержали в войне в Ираке. Россия вообще ушла куда-то в сторону. Лидеры России стали произносить всякие Мюнхенские речи, которые свидетельствовали о том, что мягкие силы Америки уже не оказывают влияния на Российское руководство.

И вот Барак Обама, это был проект американской элиты для того, чтобы посредством мягкой силы вернуть Америке популярность. Вернуть Америке ее союзников. Вернуть Америке ее партнеров. Сделать Америку опять лидером мира. Но вся проблема оказалась в том, что на самом деле те предпосылки, о которых я же сказал, этой идеологии они оказались сломаны. Потому что оказалось, что непонятно кому адресовать эту мягкую силу. Ну вот, возьмем ситуацию с Ираном. Америка заявила о том, что она готова к переговорам с Ираном, т.е. Америка устами Барака Обамы. И вот, собственно явно, что эти переговоры, какие-то закулисные разговоры таких переговоров происходили, ясно, что Барак Обама нацелен на какие-то шаги в сторону примирения с Иранским режимом. И вдруг оказалось, что в Иране произошли вот эти события. И стало непонятным, а стоит ли вообще дружить с Иранским режимом. Если мягкую силу, силу убеждения, силу такого притяжения, ценностного расположения адресовать нынешнему режиму Ирана, то в какой мере тебя поддержать массы народа? Может массы народа не испытывают симпатии к этому режиму. Т.е. мягкая сила как бы заколебалась в этом вопросе: а к кому, собственно, она должна быть обращена?

Может быть такая ситуация, и мы видим ее в России, когда с одной стороны есть режим, есть политическая власть, есть, в общем-то, поддерживающее ее население. Но с другой стороны, даже если делать шаги на встречу этому населению, тем самым делать шаги навстречу этому режиму. Но есть еще большие группы, в Советском Союзе их назвали бы диссидентами, тех людей, которые любят Америку, может быть, больше, чем Америка любит сама себя, которые нацелены вот на то, чтобы переделать Россию по американскому образцу. Эти люди не получают какой-то особой поддержки у населения России, но они надеются, что Барак Обама будет поддерживать именно их. Потому что именно эти люди, в конечном итоге, при вот какой-то симпатии со стороны Барака Обамы, когда-нибудь наберут популярность, бросят вызов Российскому руководству и т.д.

Т.е. возникло сразу три стороны, понимаете? Сторона населения, сторона, собственно, политической власти, и вот эта самая проамериканская оппозиция. К кому, собственно, обращать вот эту мягкую силу? И ситуация заключается, именно смешная, в том, что концепция мягкой власти и мягкой силы была продумана и спроецирована на мир еще более-менее целостно гомогенный. Не однополярный, в концепции вот однополярности экономической, и в особенности стратегической, т.е. в которой есть один центр жесткой власти. Но в которой есть какой-то один источник идеи, убеждения и т.д. В котором есть одна, более-менее понятная, стратегия обновления.

И вот, если Америка покажет, что она и есть тот самый лидер этого обновления и лидер демократического, с одной стороны, движения, а с другой стороны, движения в сторону национального самоопределения, как то было при президенте Вильсоне, например, который является фактически первой фигурой американской мягкой власти. Но на самом деле выясняется, что тут уже Вильсона мало, что тут нужно каждый раз в каждом конкретном отдельном случае, в каждой конкретно отдельной стране выискивать, кто является, собственно говоря, другом, а кто – врагом. Каждый раз по отношению к какой-то отдельной стране находить понимание того, чем может быть, во-первых, жесткая сила, а во-вторых, мягкая сила.

И при том, это абсолютно точечная работа, совершенно отличающаяся от того, на что, мне кажется,  с самого начала претендовал Барак Обама. Именно поэтому, мне кажется, его вот так сказать план поездки в Россию и его, вообще, план стать новым каким-то президентом Вильсоном или новым Джоном Кеннеди, кем-то замечательным и прекрасным, именно поэтому он и не сработал. Он не сработал очень заметно. И хотя, я лично, ему очень сочувствую, я считаю, что все-таки для мира и для Америки это некоторый шанс. Линия президента Обамы, мне кажется, более предпочтительная, чем всех тех, кто, собственно говоря, с ним спорит, кто столкнулся с ним вот в этой жесткой внутриполитической, по отношению к Америке, схватке.

Но все-таки надо понимать, что, конечно, те люди, которые делали ставку на эту мягкую власть и мягкую силу, они, конечно, недооценили насколько топорной может выглядеть Америка, влезая вот в эти внутриполитические схватки и пытаясь каждый раз определиться: кому, собственно говоря, надлежит пожать руку. То там президенту Медведеву, против премьер-министра Путина, как вы помните, Обама пытался сделать, сказав, что один такой хороший, а другой – стоит одной ногой в холодной войне. Это выглядело просто бестактно по отношению к российской политической культуре, политической элите. С Ираном то же самое получилось. Слава Богу, он хоть в Китай не полез и не стал поддерживать там уйгурское восстание. Потому что это, наверняка, осложнило бы все отношения Соединенных Штатов с Китаем, а потом бы еще и с уйгурами тоже.

Вот просто действительно изменился мир. Это, конечно, очень серьезный вызов для истории. Потому что, конечно, вместе с Америкой такое лидерство постепенно, но еще не сейчас, будет терять и Западная цивилизация в целом. А это уже чревато многими интересными и судьбоносными переменами, которые, возможно, не всегда для России будут однозначно комплементарными.