Межуев Борис:
Нам очень сложно себе представить, чем мог бы быть капитализм, не будь Американской мечты. То есть, представляете, капитализм без этой веры, что каждый человек из любого социального круга, провинции, откуда-нибудь, попадая в определенную страту и определенные условия, имеет возможность быстро добиться и стать кем-то. Очень большие силы пришлось потратить тем людям, которые создавали этот мир для того, чтобы такой жуткий и ужасный социалистический строй как капитализм оказался гуманизированным. И Американская мечта является гуманизацией этого очень неприятного мира. Что может быть хорошего в мире, где распределение по верхам и низам – стратовое распределение- зависит от уровня доходов? Не от способностей, не от происхождения, не от индивидуальных качеств, а исключительно от уровня доходов. Конечно, этот мир максимально негуманистический.
И второй стороной этой Американской мечты является то, что на самом деле со всех точек зрения выглядит чем-то очень плохим: а именно, вот этот самый спекулятивный капитализм, финансовый капитализм, т.е. капитализм дешевого кредита. Капитализм, когда ты можешь придти в банк, попросить кредит просто под то, что у тебя есть квартира, под самый небольшой залог  - и в конечном счете открыть свое дело.

На самом деле, этот мир рушится. Этот мир Американской мечты, этот мир равных возможностей, этот мир дешевых денег, этот мир веры в то, что кем бы я не был – будь у меня какие-то возможности, способности – и я могу достичь этих верхов. На самом деле, нечто подобное мы обнаруживаем в культурной сфере (несколько, конечно, в ином смысле). Блоггер, который начинает бурно публиковаться и писать посредством интернета вдруг обнаруживает, что на него обратили внимание люди, которые, как минимум, определяют информационную политику. То же самое – очень похожие вещи. Этот мир эгалитарного капитализма рушится на глазах, с уничтожением того, что вроде бы является самым неприятном в капитализме, а именно – бесконечные финансовые операции, которые позволяют дальше и дальше продлевать пирамиду бесконечного кредита.

Почему мы говорим о ценностях? Потому что, на самом деле, мы не видим того, что то, что сейчас стоит на кону – это не просто различные виды регулирования кредитов. Это не просто те или иные способы обеспечить благосостояние. Это не просто разные виды одного и того же строя – меняется сам строй. Отчасти по этой причине, безусловно, необходима какая-то новая, серьезная дисциплина или определенный вид деятельности, который мог бы каждый раз, описывая то, что происходит в обществе, в экономике, в жизни, выявлять в этой жизни, обществе, экономике и в социальной, экономической, культурной реальности важный базовый ценностный компонент.

Важно понимать, что наш мир «позднего модерна», как говорят социологи, построен по определенным, очень ценностным конструкциям, которые сейчас рушатся. Важно эти ценностные конструкции выделять, описывать, понимать – в чем они заключаются. Когда мы, в частности, говорим о нации, часто говорят, что наступает «постнациональное общество» - общество, в котором вместо нации будут какие-то иные формы коммуникации между людьми или иные формы идентичности. Люди разных сфер интересов, собиратели марок – они будут  общаться помимо национальных границ, возникнет транснациональное сообщество филателистов  - и оно может быть так же значимо, как политическое сообщество Россиян или Французов. Или наоборот, говорят, возникают транснациональные объединения вроде Европейского Союза, и что нация – определенный пережиток определенного строя, индустриального строя, как часто говорят.
Когда это произносится, не понимается, что на самом деле под нацией, равно как и под большинством других феноменов современной жизни,  скрывается не только какая-то определенная объективная, как социологи говорят, дескриптивная реальность, но определенная ценностная реальность. Нация – не просто какая-то общность, это сверхзначимая общность. А что делает ее сверхзначимой? То, что она организована в связи с определенными ценностями, которые у нас есть, и в первую очередь - это ценность индивидуальной свободы. Это -  ценность, заключающаяся в том, что человек ощущает, что всякая власть, которая имеет право от него что-то требовать должна проходить легитимный процесс обсуждения, принятия решений  с участием этого человека – то, что, собственно говоря, является классической идеей демократии.  Естественно, когда люди совместно защищают свою свободу, когда они совместно договариваются о том, что они принимают внешнюю власть  - как это было в Швейцарии, когда возникла Швейцарская независимость, в Голландии, когда возникла Нидерландская независимость, в Америке, когда Америка  отделилась от Британской империи – тогда и возникает нация. И поэтому, безусловно, разрушение нации или разрушение национального сообщества – это всегда определенный удар по свободе. И те люди, которые говорят, что наступит постнациональное общество, они одновременно хотят сказать, что человек будет гораздо в меньшей степени думать о свободе от власти. То есть те люди выглядят либералами, но по сути дела, по своей философии, часто представляют тот либерализм, который отрицает саму суть того, что он защищает, а именно – свободу.

Потому что это гипотетическое сообщество филателистов окажется абсолютно беззащитным по отношению к любой силе, обладающей любыми военными, экономическими ресурсами в отличие от территориального сообщества, интегрированным определенной местной властью.  То же самое, безусловно, существует и в экономической жизни, и в политической жизни. Очень часто мы не замечаем, что те ли наши действия и мысли, позиции, теории, на самом деле, существуют не только в мире предметов и вещей, но и в мире ценностей. И, более того, этот ценностный мир, я считаю, по отношению к политике и социальной деятельности является первичным. Вся проблема заключается в том, что мы в России не всегда понимаем этот мир. Мы не всегда понимаем, зачем все в этом мире существует, потому что пока для нас этот мир позднего модерна все-таки не совсем свой.
Процесс понимания этого мира, вживание в него, и осознания почему все так   (при этом, это не значит, что это надо полностью принимать), видя в нем ценности, мы всегда должны осознавать, что ценности – предмет спора и раскола. Кто-то может, например, действительно не считать важнейшей ценностью индивидуальную свободу, но не входя в этот спор и раскол и не понимая, что и зачем в этом мире существует, мы никогда не сможем быть хозяевами этого мира, а не будучи хозяевами, мы рискуем очень быстро его потерять.

 Но, тем не менее, возвращаясь к сегодняшнему дню, возращаясь к этому кризису – конечно, мир выйдет из него гораздо более упорядоченным, но гораздо менее свободным и уж точно гораздо менее эгалитарным. Какие-то новые перегородки в этом мире будут гораздо более прочные. На мой взгляд, это будет самый главный вызов, который будет стоять и перед Россией, и перед Европой, и перед Соединенными Штатами Америки. Как жить в капитализме без Американской мечты и без Российской мечты, которая была в прошлом, жить в мире, где есть богатые и есть бедные, и грань между богатыми и бедными пройти практически невозможно и только за счет индивидуальной каптации бедных к богатым. Это будет большая проблема и либо она приведет к резкому изменению этого общества в какую-то более эгалитарную сторону, либо она приведет к утверждению элитариской модели признания неравенства. Но можем ли мы жить в этом мире нового разделения?