Бударагин Михаил:
Когда приходил Путин, перед страной стояло несколько очень локальных, но очень важных задач, которые Путину необходимо было решить: Чечня, олигархия, зарплаты, рост уровня благосостояния. Путин решил все проблемы и десять лет страна потребляла и мы стали вполне себе европейцами. Мы стали даже большими европейцами, чем европейцы: когда ты идешь по улицам Праги где-нибудь не в центре города, то ты понимаешь, что в Москве никто так не одевается, уже даже в Питере никто так не одевается, что все это уже прошлый сезон. Мы действительно вошли в такой раж потребления, причем от этого ража потребления не спасало ничего. Когда умные люди говорят, что «духовка» должна спасти потребление, они глубоко ошибаются, потому что «духовка» глубоко вписана в потребление. Поэтому все читают Мураками... И это безудержное потребление, которое основывалось на том, что люди поверили, что можно наконец планировать в долгую (т.е. уже Европейское сознание), покупать что-то  - в кредит, или откладывать, или еще как-то.

Еще до кризиса было понятно, что этот путь, в принципе, тупиковый. Ровно по одной простой причине, даже не потому, что у нас сырьевая
экономика, о чем постоянно говорят и Путин, и Медведев – это то, что мы должны преодолевать. А еще и потому, что общество потребления, которое складывалось 10 лет, было обществом людей, которые не умели терять при переходе на новый уровень. В 99-м году была другая ситуация: там была такая ситуация, что терять было нечего и поэтому люди согласились на все шаги, которые им предложил Путин, или они ему предложили шаги, на которые были согласны.  Это была сложная система общественного консенсуса и очень слаженных действий власти. И когда Путин говорил «мочить в сортире»  - это был голос народа, это был реализованный запрос и мы поднялись на новую ступень общества потребления. Сейчас мы должны подняться на еще одну ступень, но боязно. Потому что если в 90-е годы очень многим уже было совершенно нечего терять, то сейчас, несмотря на кризис, людям есть что терять. Это не только деньги и статус, это общее ощущение сложившейся жизни. Она кое-где неровная, кое-где неудобная для жизни, кое-где с этими милиционерами, дорогами, чиновниками, но в принципе жить можно. Очень понятен страх – особенно остро он чувствуется в провинции. Страх того, что сейчас что-нибудь произойдет и вообще все обвалится.

Поэтому на исходе второго срока Путина образовалась партия третьего срока – там были просто обычные люди (это, правда, люди очень многие – я просто их знаю, я с ними разговаривал), говорили: «Пускай будет Путин. Третий срок, четвертый – только чтобы ничего не менялось». Это были не только чиновники, аппарат и бизнессмены, но это были также обычные люди, которые, в том числе, говорили: «дайте нам ездить в Египет, дайте нам ездить в Турцию, дайте нам кредит на машину».

С приходом Медведева этот консенсус третьего срока никуда ведь не делся. Люди никуда не исчезли – наоборот, разразился кризис и многие говорят о том, что в 2007-м жить было гораздо лучше, чем в 2009-м. В 2009-м жить уже не уютней. А что будет дальше – не очень понятно. Поэтому хорошо бы, о чем говорят и Президент, и Премьер, перейти в инновационное общество. Очень бы здорово, но всем страшно, потому что инновационная экономика – это поначалу экономика перманентной революции, такого перманентного рывка. И совершенно непонятно, кто будет делать инновационную экономику и инновационое общество. Люди, которые предлагают ничего не трогать этого не сделают, поэтому все остается на уровне заклинаний и проговариваемых, очевидных вещей. Да, нам нужна другая экономика. Но кто бы спорил – давайте ее сделаем! Но как ее сделать? Кто будет делать? Рабочие Автоваза, которые не могут даже сделать нормальные машины?…

В этом заключается главный парадокс, к которому мы пришли, к тому, что в принципе перемены уже назрели, но нет никакого испульса к их свершению. И как-то все застопорилось и зависло, хотя с одной стороны многие люди понимают, что больше так жить нельзя. Нельзя жить дальше с такой милицией, с такими чиновниками, с такой системой образования, с такой системой здравоохранения, с такой пенсионной системой – это довольно очевидные вещи. Все эти структуры в нынешнем виде выработали себя, им нужно обновление, но испульса к обновлению нет, потому что многие люди прекрасно понимают, что потерять они могут гораздо больше, чем приобрести.
Мы должны разрешить этот парадокс конца Путинской эпохи или, на самом деле, начало Путинской эпохи, потому что совершенно непонятно – закончилась она или начинается. Мы просто подводим 10 лет, как срок. Довольно длинный путь мы прошли и как страна, и как общество и мы достигли потолка и нам нужно его пробивать головой, что довольно больно. И как двигаться вперед, преодолев страх нормального цивилизованного бюргерства, потому что бюргеры – самая консервативная часть общества, которая всегда боится, что не дай Бог что-нибудь случится, что будет с моей лавкой? И это правильный страх. Но не только простые люди боятся. Боится бизнес, хотя бизнесу очень тяжело, особенно малому, боится крупный бизнес и, тем более, боятся чиновники. Это очень сплоченный 140 миллионный коллектив, где есть, может быть, 10 безумцев, которые понимают, что нужно все менять, хотя бы в какой-то сфере.

Взять хотя бы образование и вообще все поменять. Давайте начнем так, как это сделали большевики, начнем образование вообще с нуля. Вообще просто всех разгоним – потому что это невозможно ведь, что творится. Что творится в средней школе, когда нельзя ставить двойки. Ну нельзя в средней школе ставить двойки! Вот там они все сидят [скорчил физиономию] и им не ставят двойки. Нужно честно признаться, что здесь, здесь и здесь нам нужно радикально менять все. И начать хотя бы с одного, например, с образования, потому что никакие инновации вообще невозможны без нормального, внятного образования, которое понимает цели и задачи. У нас есть ЕГЭ, который, конечно, провален, но нет понимания, кто должен выйти из средней школы. Кто? Будущий экспериментатор? Будущий чиновник? Будущий менеджер? Непонятно. Просто должен кто-то выйти. Ну вот кто-то и выходит. У нас даже нет призрачной надежды, что следующее поколение как-то реализует эти новации, потому что следующее поколение – точно такое же. Они отучились в точно такой же школе, и как говорил Пронин «глаза, как плошки».

Поэтому начать нужно с какой-то сферы, может быть, самой болезненной, и попытаться взорвать. Да, это будет очень больно, очень сложный и болезненный для общества эксперимент, но без него через 10 лет мы потеряем вообще все. Есть лазейка из этого парадокса: попробовать хотя бы, а вдруг получится?