Бударагин Михаил:
Сейчас кризис должен был поменять гендерный расклад, который сложился в эпоху стабильности  - когда мужчинам была отдана политика (которая у нас совершенно мужская. У нас даже нельзя представить, чтобы женщина была Президентом, и это совершенно не зависит от ее взглядов – просто, ну как это так? Бабу выбрать Президентом! Да Вы что?!), в экономике еще как-то туда-сюда (но экономика у нас тоже мужская), но вся социалка, семья, быт, отношения между мужчинами и женщинами – все было отдано женщинам.

Как только в России началось массовое женское писательство, как только женщины начали писать не просто умные книги на научные темы, которые читали их умные коллеги, а когда женщины начали писать в глянцевые журналы о том, что все мужики – козлы, то там нечего было им протипоставить, потому что мужики в своем глянце вяло оправдывались, что «да, мы козлы, но не во всем же, есть же в нас какая-то польза». И если внимательно почитать женский глянец,  то, конечно, роль мужчины там убога и жалка. И если внимательно посмотреть телевизионные программы, телевизионные ток-шоу, то там тоже преобладает за очень редкими исключениями такая взвинченно-истерическая женская точка зрения, не в плохом смысле, а самонакручивающаяся. Это была общественная стилистика 2000-х годов, которая не касалась важных сфер политики и экономики, но сферы общества, семьи, быта – они даже более важны, чем политика и экономика. Как сказала Ахматова, что она научила женщин говорить, но вот кто-то научил женщин писать. Женщины начали писать и стало понятно, что они владеют этим пространством, они формируют в нем все самое важное  - они формируют в нем точку зрения.

Любой глянец, вне зависимости от деления на мужской и женский, одинаково женский. Это внимание к деталям, которого, на самом деле, нет у мужчин. Мужчина видит обще, женщина видит частно. И ни один глянец не видит общего, глянец выхватывает новую пряжку от ремня, новую соковарку, новый тип интерьера. Он выхватывает частности и продает их. В сфере семейных отношений так получилось, во многом благодаря ток-шоу, что женская позиция некоего самовзвода оказалась гораздо более выигрышной, потому что когда ты бьешь человека сковородкой по лицу, это дает тебе в некотором роде преимущество, чем когда ты просто с ним разговариваешь. 

И мужчины просто сдались. Это очень грустно признавать, но мужчины сдались - они полностью ушли из этой сферы. Точно также как, и это грустно понимать, но мужчины почти полностью ушли из школы и уже потихоньку уходят из ВУЗов, т.е. все образование остается тоже женским. Практически полностью отсутствует функция воспитателя, воспитателя в мужском смысле, учителя.

Сейчас общество, отчаянно цепляясь за потребление, которое оно не может воспроизвести на уровне позапрошлого года, оно еще и цепляется за эту женскую модель общества. Она более удобная, она более комфортная, в ней очень комфортно существовать. Очень комфортно существовать в мире прекрасных, красивых вещей, даже если ты видишь эти вещи только на картинках – ты все равно уже существуешь в этом мире. И общество держится ровно за это, ровно за этот комфорт, потому что в мужской системе координат нет комфорта (или он есть, но им очень легко пожертвовать), мужчина должен уметь жертвовать комфортом, оставляя себе минимальное. Женщине гораздо тяжелее жертвовать комфортом, ровно потому, что она существует в мире вещей, тогда как мужчина существует в мире идей.

Поэтому умер русский рок, потому что он был очень брутальным и мужским; движением, где ты мог жить в кочегарке, но этот образ был очень продаваем, очень узнаваем и он был принят. Но как только стало понятно, что жить в кочегарке больше нельзя, нужно уже покупать обои в квартиру, то рок сразу умер и уступил место условному «Муми-Троллю», произошел этот переход. Он произошел везде, в том числе, и в литературе, с появлением, например, Гришковца, который является совершенно женским писателем. Это человек, в текстах которого все настолько комфортно, что там хочется остаться и жить, именно на этом была основана его популярность, именно поэтому сейчас она неуклонно падает. При этом все мужские писатели (например, Захар Прилепин или Герман Садулаев)  только на излете кризиса смогли развернуться в полный рост, смогли заговорить где-то публично. Потому что невозможно было представить, что в 2004-ом году Захара Прилепина, прекрасного писателя, кто-нибудь бы стал слушать. Да ради Бога, все слушают Дарью Донцову.

Поэтому здесь есть маленькие подвижки, очень осторожные шаги,  где мужчины потихоньку отвоевывают свое пространство, а это очень сложная борьба, которая происходит не на уровне личности, а на уровне столкновения двух систем, двух идеологий: идеологии женского комфорта, которую принимает большинство, и мужской готовности жертвовать и рисковать. Это не обязательно должен быть брутальный мачо, как, условно говоря, Сергей Минаев или изображение. Нет,  это должен человек, который должен быть готов жертвовать здоровьем, временем, деньгами, жизнью, не важно – здесь важен сам принцип жертвования.

Если вдруг мы снова не вернемся к тучным годам, во время которых мужчины проиграют по всем статьям, можно быть в этом увереным, то я думаю, что пройдет еще пару лет и мы, наконец, услышим мужчин, которые говорят мужскими голосами, а не мужчин, которые говорят усредненными голосами унисекса как, например, тот же Лагутенко. Он – очень символичная фигура. Надо просто следить, где удастся ухватить, где удастся выбить какой-то плацдарм, с которого можно начать наступление на этом фронте. Кино не станет этим плацдармом, но музыка, как довольно дешевое производство, книга, как еще более дешевое, потому что чтобы написать книгу ничего не надо кроме головы и компьютера. В литературе это будут , прежде всего, книги, может быть, что-то будет в музыке, это будут важные вещи.

Очень символичен марш-бросок Марата Гельмана в Пермь. Потому что провинция  еще более женская, чем столица просто потому, что жизнь там гораздо более медленная. А когда жизнь гораздо более медленная, то в этой вязкости очень сложно бороться.  И бросок Гельмана с абсолютно мужским проектом, вызывающим яростную критику – то, что в Перми, для читательницы журнала «Лиза»  - безумие. Потому что у читательницы журнала «Лиза» мир организован совершенно правильно и там нет скульптур Николая Полисского. Я думаю, это важный символический ход и мы все должны сказать Гельману «спасибо» за этот ход.