Лев Гумилев был связующим звеном между евразийцами 20-30-х гг (а это было политико-философское движение, идеологическое и политическое движение в русской иммиграции) и уже неоевразийцами, к которым я отношу себя и своих сторонников. Он творил в очень сложное время, когда по сути дела вся чистая философия, вся политическая, идеологическая модель евразийца – она не могла просто быть выражена прямым языком. Потому что это были православные монархисты консервативного толка с совершенно русской идеологией (первые евразийцы), которые, тем не менее, понимали историческую необходимость революции; были жесткими противниками Запада; и считали что коммунисты, помимо своей воли, выполняют русскую национальную миссию. Вот что такое первое евразийство. Они, кстати, утверждали, что Западная Европа – это дикий враг России, и самый главный враг. И воспевали, поэтому, все те эпохи, когда Россия была вынуждена (по собственной воле, не по собственной воле) отстаивать свою идентичность против влияний Запада. Это была евразийская позиция.

Евразийцы считали, что Россия целая цивилизация, а не страна европейская. Что православный мир, Византийская империя, передала свое наследие России. «Москва – Третий Рим» - это был не просто пустой патриотический лозунг. Это было утверждение некого священного самосознания, священной идеологии русских, к которой евразийцы предлагали вернуться. И при этом они оценивали позитивно влияние восточных народов на русскую культуру, смешение с тюрками… в первую очередь с тюрками, о тюрках они говорили, и рассматривали Россию как наследника этих великих степных евразийских империй. Это было первое поколение евразийцев.

Гумилев, по сути дела, взял все эти основные импульсы, и переложил их на исторический, этнологический, этнографический лад, сделав огромное количество дополнительных открытий в области истории. По крайней мере, он описал, что история евразийского материка, народов, этносов – это не просто некое захолустье Европы, где какая-то темная, варварская каша была. Что это была драматическая, наполненная множеством фактом, история цивилизаций, которые менялись. Где были религиозные полемики; где были столкновения различных доктрин; где было обращение гигантских масс и народов – например, мистерианскую версию христианства, распространение буддизма, митраизм, как это все сочеталось с православными тенденциями, с Исламом… он описывал сокровищницу евразийской истории. Он сказал, что это не черная дыра, не пустое место, а это просто альтернативная цивилизация, по событиям не менее драматическая, прекрасная, полная, чем, например, история Западной Европы. Что история России и история Евразии – это не менее полноценная и самостоятельная тема, нежели чем история Западной Европы, имеющая множество сходств и множество отличий. Мы должны рассматривать, говорил Гумилев, историю Евразии как самостоятельное явление.

Он показал о том, что творцами государственности, творцами ценностей являются народы в фазах пассионарности. Он разработал идею, что разные этносы под воздействием пассионарного толчка, как он говорил, выходят из состояния равновесия, поднимаются к созданию империй и государственности, державности, а потом распадаются. Как инициатива этих пассионарных толчков преображает гигантские массы на преображение, на завоевания. Тихие обыватели совершенно, спящие, микроскопические, вросшие в землю вдруг становятся воинами, которые ставят под каблук пол мира.

Гумилев создал, на самом деле, и этнологию, и географию, и историческую модель, в которой Россия приобретает характер некого самобытного цивилизационного ритма, в котором живут совершенно разнообразные источники, многомерные, сложные, чрезвычайно разнообразные и насыщенные. По сути дела это был вызов той исторической традиции, которая привилась в романовскую эпоху, с Петра, когда мы смотрели на свою собственную историю западноевропейскими глазами. И все, что не укладывалось в этот европейский взгляд, мы либо не замечали, либо с таким высокомерием говорили: ну, это местные особенности. Гумилев выстроил историческую, этнологическую, цивилизационную модель, истории Евразии, евразийских этносов, в первую очередь русского народа, как некую самостоятельную систему. Я думаю, что его наследие имеет колоссальное непреходящее значение. Оно не будет непонятным, если мы не будем знать источника его вдохновения в лице евразийства, потому что они у него находятся в имплицитном, подспудном, в фазе подразумевания (он не мог прямо обращаться к этим авторам), но все его сильные тезисы – это просто классическое развитие евразийских идей.

И третий этап неоевразийства, который связан с кругом моих сторонников, довольно широким кругом, который ширится и ширится – здесь, конечно, было очень много добавлено и к Гумилеву, и к первым евразийцам: геополитика, традиционализм, сакральная география, византийская философия, интерес к старообрядчеству и много других концептуальных моментов, не менее важных, нежели гумилевское наследие. Но на самом деле, Гумилев – это чрезвычайно важная ветвь. Это некая живая линия евразийского самосознания, пронесенного сквозь, может быть, самый тяжелый период духовной пустыни в советское время. Он донес импульс евразийского самосознания, живой импульс, и оплодотворил им постсоветское общество, которое в значительной степени и, читая его идеи, дозрело до восприятия уже неоевразийства, уже более, что ли, отточенных геополитологических, философских, геополитических моделей.

Я думаю, что наследие Гумилева – наследие предельно политизированное. Его нельзя рассматривать как, скажем, автора как такового, гуманитария. Он, конечно, выдающийся ученый. Но он был человеком идеи, это очень важно. У него был взгляд, ценностный взгляд, на очень многие вопросы, принципиально жизненные и важные. Поэтому я думаю, что его логические последователи, люди, которые принимают и понимают его послание, они, безусловно, так или иначе, относятся к евразийству. Он – тот, кто посвящает в евразийство. А уж дальше, на новом этапе, я думаю, что палитра евразийских идей стала гораздо шире. Во-первых, в отличие от Гумилева, стало можно говорить о многом. Можно не бояться называть вещи своими именами. Можно возводить интуиции, в том числе научные интуиции, академические интуиции в рамки политико-философских обобщений, как и первые евразийцы, но только, в отличие от них, мы находимся не в эмиграции, не в изгнании, а у себя на родине. Сейчас в России нет тоталитарной диктатуры идеологической, которая могла бы воспрепятствовать расширению евразийского дискурса, евразийской философии, евразийского политического учения. Поэтому я считаю, что наследие Гумилева, его полноценное осмысление – это дело настоящего и будущего. Только сейчас созданы все предпосылки для того, чтобы по-настоящему понять, что такое Лев Николаевич Гумилев, что он имел в виду, что он говорил, и на какой идейной платформе он основывался.