Cергей Доренко:
Компартия меня даже не позвала на этот съезд, как ни странно. А другие партии меня зовут на съезд. При чём меня зовут там то в качестве почётного гостя. Вот я был на Единой России как главный редактор просто. Мне в лом идти, вот реально в лом, но я думаю ну я уважу, то есть меня уважат, ну я схожу… Ну я сходил в конце концов на Единую Россию. И там смотрю ну коммунисты не шевелятся совсем, меня не позвали. В принципе, честно говоря, я не имею права обсуждать решения съезда с буржуазными средствами массовой информации. Ваше средство массовой информации безусловно буржуазное, то есть вражеское. Поэтому я с вами обсуждать решение съезда не имею права, как член партии. Но так вот скажем не по решениям, а по неким эстетизмам решения процесса, по некой этике процесса я должен сказать, что обращает на себя внимание сбежавший с краеведческого музея член центральной ревизионной комиссии Никитин. Он же реально сбежал с краеведческого музея, зная то, что он там служит экспонатом. И вдруг сбежав он, наверно, выступил там  в поиске заговора, ещё чего то. Он такой классический экспонат. Страшно выверен, в эстетическом смысле, и сделался уже неким артефактом таким русской политики папой Зю. Папу Зю люблю. И трудно иной раз объяснить за что. Ну люблю и всё. Вот люблю, вот есть любовь, которая возникает внезапно в сердце, и вы не нуждаетесь в объяснениях, просто люблю папу Зю и всё. А что касается новизны, ну какая там новизна. Назвали молодых для того, чтобы лишить внутреннюю оппозицию силы. Это выгодно, я понимаю, набрать молодых ребят в управление туда вот в ЦК. Значит, для чего это делается: молодые – они обязаны там тому, кто их привёл и они перегрызут горло старым. Это всегда, это хорошо в  принципе, это  правильная позиция. Я тоже несколько раз так практиковал такую теорию и воплощал в практику. Проблема в другом. Проблема в том, что есть некие 3 доминанта: 1 вариант мы поддержим любые татиские государственнические движения Путина, окей, поддержим, хорошо. Ну, где мы левые то. Но мы русские патерналисты правого толка. Правого центра или правого, тогда понятно. Дальше 2 вариант мы русские правые патерналисты правого толка, хоть мы и называемся компартией, со времён Сталина мы ни какие не левые, но мы ревнуем, что не мы ухаживаем за народом- ребёнком, а вот, эти гады. Ну, это такая ревность между невесткой и свекрухой, что кто любит больше нашего мальчика больше всё-таки, вот новая эта стерва, молоденькая сучка или всё-таки мы, потому что мы знаем нашего мальчика, мы сами его родили, мы нашего мальчика, можно сказать, пеленали. Это ревность просто.  Если бы вы пришли к власти, делали бы тоже самое, скажите честно, вы бы делали то же самое, они всё правильно делают, только , ёлки, мы всё таки делали бы лучше, потому что мы сами лучше, ну подойдите к зеркалу посмотрите на себя уроды, мы же лучшие. Хорошо, тогда ревность. И третья  есть небольшая часть собственно левых людей, мыслящих в левых идеалах, а должен вам сказать с ужасом, страхом, это нельзя ни кому говорить, что левые идеалы очень часто сопряжены с либерализмом, и вся эта байда из марксизма ленинизма, да, значит государство это машина угнетения, которое безусловно должно быть отменено, на самом деле бедующее за некой солидарностью горизонтальной, а не за какой вертикалью близко даже и т.е. Вот, то есть это левые, которые вдруг иногда вспыхивают, как огоньки, светлячки в темноте, их немедленно объявляют неотроцкистами, подонками и исторгают из партии. Значит, левых практически нет, их объявляют неотроцкистами, до свидания сразу. Есть огромная партия КПРФ ревности: мы такие же, как Единая Россия, но безусловно лучше. И есть партия татистов , которые говорят, что: ну собственно всё правильно, но только надо Абрамовича на дыбу, а так всё хорошо, но трудно же быть партией, когда у тебя такое в башке, и вот КПРФ по-настоящему трудно. Понятно, что геронтологическая часть партии, которая значит, татисты и завистники они просто потихонечку выбывают, вымываются. Понятно, что люди, ищущие какого то левого идеала, левой справедливости, они постепенно, кстати, взрослея приходят в патерналистские партии и понимают, что русская левая идея – это всё-таки ультра правая патерналистская идея. Они переходят во всякие другие подразделения патерналистов, которые называются «Единая Россия», «Справедливая Россия» и бог весть еще как. Потому что это тоже подразделения патерналистов, только более эффективные. Я думаю, по правде говоря, что я не имею права, конечно говорить о политике партии с осуждением. Но с восторгом-то я могу говорить, правда. И с восторгом я вижу, как все-таки мне кажется папа Зю взял дембельский аккорд и рано или поздно похоронит он эту КПРФ. Вот туда он движется. Он движется, он движется. Это в общем похоронный марш такой. Под фанфары. Надо только понять на какое кладбище они двигаются. Что он может? Он может только говорить: «Вот невестка - дура, а я вот свекруха лучше!». И? Это что политика? Где тут политика-то я не понимаю? Ситуация нехорошая потому, что у него же забрали всю лозунговую часть та же Единая Россия и Справедливая Россия. То есть с точки зрения лозунгов, теперь кто вспоминает, кто был первый? Он вынужденно повторяет за ними. «Учителя и врачи». Например Миронов говорит «Учителя и врачи». Ну и что дальше? Одно и то же. Дальше чего. Понимаете, и в этой связи я не вижу перспективы большой. А дальше что? Если не повторять лозунги, а сказать: «Так они все вот такие вот костраты, евнухи и уроды, ублюдки. А я вот настоящий с яйцами!». Тогда, что на баррикады пойти? Папа зю… На баррикады? Это просто смешно. Почему то он держит партию в этой ситуации, когда на улицу он выходить не велит, чтобы не простудились. В Единую Россию он уходить не велит, потому что те – говна ненастояшие, а мы, мол, настоящие. И вот они болтаются, вот действительно как в проруби, между тем и тем, ни там ни сям. Мне кажется это дембельский аккорд, между нами говоря. Ну я не имею права критиковать, поэтому я восхваляю это естественно. Когда я вступал в партийную ячейку, то я сказал членам партии, старикам: «Отцы, вот если я двинусь хоть на одну ступенечку в партии. Вы просто подойдите и плюньте мне в глаза. Я сделаю это, только если мы меня упросите, и то это будет дико нелегко. Ни полшага вверх». Ну я вот сейчас так говорю, меня в троцкисты перечислят. Окажется, что я троцкист. Нельзя дальше говорить.