Михаил Леонтьев:

Ситуация в Ингушетии частично существует отдельно, а частично не существует отдельно от общекавказской. Отдельно, на самом деле, можно выделить только ситуацию в Чечне. Чечня максимально прошла процесс крайне болезненный, можно сказать, варварский, кровавый процесс частичного излечения. И можно как угодно относится к Рамзану Кадырову, но надо признать одну вещь: у Рамзана есть то преимущество – он человек, лояльный России, в силу разных многочисленных причин. При этом он не является российским ставленником, российской марионеткой. Никто не скажет, что Рамзан – это человек, которого Россия поставила, и она им вертит. В этом его колоссальное преимущество. Российская империя умела таким образом выстраивать политику. Я не могу сказать, что эта ситуация во всех смыслах идеальная – она далеко не идеальная, но, на самом деле, это вот про то.

Что касается Ингушетии – это совершенно обратный пример. На самом деле, Аушевская Ингушетия была частью чеченской сепаратистской болячки. Она была её необходимой составной частью. Это был как переходник, предбанник, который делали вид, что они лояльны России, на самом деле – были лояльны чеченским бандитам. И с точки зрения осуществления чисто субкриминальных, криминальных операций с этой зоной известной, особой, которая была чёрной дырой такой колоссальной, и с точки зрения военной инфраструктуры, и с точки зрения политической. И когда из Чечни в значительной степени этих людей... либо их, грубо говоря, перевербовали и либо их выдавили, но она стала более или менее умиротворённой, естественно, всё это пошло за границы – мы видим Дагестан, мы видим Карачаево-Черкесию, мы видим Кабардино-Балкарию. Но больше всего мы видим Ингушетию, где вся почва просто унавоженная, это такой чернозём, просто бандитско-сепаратистский чернозём. Там и люди, и структуры, и кланы, и деньги, которые там проходят, привыкли к тому, что это такая оффшорка, что там можно то, что нельзя в других местах.

Можно опять же сколько угодно ругать Зязикова, наверное, это была не самая удачная политика, но Зязиков попал просто в такую рощу, он попал в такую республику, где, если бы этот конфликт перешёл в открытую фазу тогда, он бы за это отвечал. Он, в конце концов, и перешёл, он назрел (этот нарыв). И вот сейчас, с Евхуровым, которому... Я не видел людей, которые легально и открыто высказывали претензии к Евхурову. Юра Евхуров – я его очень хорошо знаю: блестящий офицер ВДВ, настоящий русский офицер. И то, что не было успешных покушений на Аушева – понятно (кто на него будет покушаться?). Кстати, Аушев показал своё мурло, появившись сразу после этого самого покушения и заявив, что он готов взять на себя, хотя ему никто и никогда не предложит. Россия должна вернуться в ситуацию 98-го, 97-го года для того, чтобы Аушев был востребован в российской политике. И, кстати, мы видим, что те легальные политические силы, то есть та невоенная оппозиция, её легальное крыло, как у ИРА ирландских было боевое крыло и легальное (Шенфей). Вот это легальное крыло было всё проаушевское.

Проблема Ингушетии то, что Ингушетия, будучи Чечнёй, в этом смысле, не прошла этой страшной зачистки. Я не говорю, что это надо делать – это страшно сказать, на самом деле. Это надо понимать для того, чтоб эту ситуацию оценивать. Я думаю, я надеюсь, что и Россия сейчас, и Кавказ, в первую очередь, российское государство, функционально находится в такой стадии, когда оно может, всё-таки, решать вопросы другими средствами. Хотя, кризис, он накладывает отпечаток колоссальный на все Кавказские вещи.

Надо понять одну вещь: Кавказ и умиротворение на Кавказе впервые было более или менее достигнуто, в общем, в советский период. И, причём, отнюдь не в начале советского периода, и даже не в середине, а скорее ближе к концу. Оно было, в общем-то, следствием социализма. Кавказ можно лечить только социализмом, патернализмом, то есть, нужно давать людям работу, нужно рыночным путём сделать это на Кавказе быстро и с результатами, которые удовлетворят цивилизованного зрителя – невозможно. Почему, когда я говорю «социализм», я имею ввиду нерыночный путь социальной поддержки. В том числе, в первую очередь, не просто социальной поддержки пенсии раздавать, трансферты делить – это, как раз, и есть главная проблема Кавказа, потому что единственный реальный бизнес там – делёж федеральных трансфертов криминальным путём. А развивать там промышленность. Тот же Дагестан был по промышленному развитию не менее развит, хочу заметить, чем остальные области России, ближайшие. Но там всё умерло, практически. Людям нужно давать работу и перспективы. И, кстати, присутствие там русского народа, русскоязычного, в широком смысле слова, оно непосредственно связано с развитием, с наличием обрабатывающей промышленности, в том числе, и всего, что её обслуживает – какой-то науки, какой-то культуры. Там нечего делать русским, потому что для них нет работы! Кстати, это касается очень многих регионов постсоветского пространства, что за оттоком оттуда русского народа, насильственным или стихийным, стояла совершенно конкретная материально-техническая база – это дикая деградация экономики, при которой русские оказались не востребованы. То бишь, считай специалисты. Я не говорю, что среди местного населения не было специалистов, они были и есть и будут, но когда нужны специалисты, когда нужно работать, там никто не смотрит, какого цвета и т.д. Поэтому в принципе такая программа социально-экономического возрождения Кавказа и есть способ его умиротворения. Программа бюджетная, а исключительно государственная, и она более чем себя окупит.