Спор о суверенной демократии в настоящий момент, которая приобретет новый разворот в ближайшее время, выводит нас на вопрос о позиционировании  России в мире, но и не только, а также о позиционировании российской власти перед своими гражданами. Тут есть очень любопытная вещь. «Единая Россия» долгое время воспринималась Европой в качестве своего другого «Я».

Существует ряд исследований на эту тему. Борис Гройс писал, что Европа воспринимает нас в качестве своего альтер-эго, но всякий раз Европа видит это альтер-эго неодинаково. Она часто видит в России некий образ собственного прошлого. У Европы сложные отношения с прошлым. Однажды я шуточно подумал, что легко понять цивилизацию по ее фильмам ужасов. Чего боится цивилизация? Чего боятся русские? Русские боятся чертей. Откуда они появляются? Для русских черти являются  заграницей, а для американцев черти являются, как правило, откуда-то из-под земли.

Томминокеры у Стивена Кинга, как правило, из каких-то индейских разрушенных могил, а вот у Европы черт является из прошлого. Обязательно, если есть какие-то ужасы и кошмары, то они всегда в Европу приходят из прошлого. Это всегда какие-то призраки, привидения, духи, скрывающиеся в истории. Как правило, это прошлое феодальное, средневековое. Но часто бывает совсем по-другому. Когда Россия выступила со своей идеей суверенной демократии и начала описывать эту идею, Европа, в отличие от того, что критиковала наши оппозиции, не стала так реагировать на нашу суверенную демократию, она поняла, что это все очень осмысленно, но это голос из ее прошлого.

Эта речь идет из раннего модерна нового времени, когда государство укреплялось, государь утверждал свой суверенитет, демократический возник суверенитет – это эпоха Жана Жака Руссо, Иоганна Готлиба Фихте, представителей республиканизма или неоримской идеи, те, которые утверждали республику в эпоху Кромвеля, боролись за нее против протектората Кромвеля. Эти идеи никуда не ушли, они существуют. Совесть Европы во многом сводится к этим идеям, национальному интересу, патриотизму – все то, что образует такой ценностный спектр европейской политики, откуда проистекают европейские политические ценности в области национальной свободы, равенства и т.д., ценности личного самоопределения, рациональной науки, права – это все, что делает Запад, Европу глобальной цивилизацией, что дает ей право таковой считаться.

И вот это поднимает на вооружение Россию против  существующей Европы, вопреки ей, против идеи глобального корпоративизма, против идеи растворения суверенитета, против идеи наднациональных суверенитетов и ущемления реальных суверенитетов государства. Россия выступает с ценностями и идеями старого модерна против существующей Европы. Европа видит в России другого, но это тот другой, который ей не очень нравится, тот другой, которого она не принимает. Именно из-за того, что бьет куда-то по основам собственной европейской идентификации, он воспринимается с некоторым осуждением.

Можно ведь выступить в другом облике. Можно выступить не как объект «покинутая совесть», а как выделенное «сверх Я», говоря языком психоанализа. Можно спроецировать себя как «оно», которое стремится чего-то достичь, но этого сделать не может по причине существа несуществующего влияния этого «сверх Я», влияния тех элементов политической морали, которые восходят к идеалам модерна. Можно ведь так себя проявить, и так часто Россия себя проявляла, откровенно говоря. Когда Вольтер испытывал какие-то чувства по поводу Екатерины II, видел эту эмансипированную барыню, владеющую миллионами крепостных душ, говорящую по-французски и желающую восстановить античную республику в Греции.

Впервые Европа стала видеть в России проекцию своих каких-то не самых благородных ожиданий от самой себя. И когда многие западные интеллектуалы рассматривали СССР в качестве объекта глобального экспериментирования или когда какие-то люди, которые говорили, что необходимо покончить с идеями и идеалами модерна, создать какое-то общество власти глобальной элиты человечества, которая могла бы беззастенчиво использовать человеческие ресурсы, принеся их в жертву интересам 10% населения. Ведь такие идеи в Европе есть. Если бы Россия приняла такой образ, заявила бы, что она сбрасывает лицемерный покров маски старого модерна и объявляет, что она является "другим" Европы, но "другим" в плане порочных желаний Европы, что она представляет эти порочные желания в своей некой первозданной ясности, очень может быть, что такая Россия им бы и понравилась, такую Россию они приняли бы к себе, но другой вопрос: нужно ли это самой России? Нужно ли России становиться "другим" Европы именно в качестве проявления всех тех пороков, всех тех нечестивых желаний европейской элиты, которая, может быть, хочет устроить апартеид для человечества, в котором вся власть и собственность слиты в одних руках – руках этих 10% населения, которые еще бы восторгались тем, что они приобщены к некоторым интернациональным глобальным космополитическим связям с тем, на этом основании считают вправе управлять своими отсталыми согражданами.

Есть большая опасность, что размежевание пойдет тоже по этой линии. Что "другое" Европы мы представляем? Реальные европейские ценности. Которые не изменились за это время, или европейский соблазн. И то и другое является некоторым способом приобщения к Европе. Я даже не уверен, что второй путь менее эффективный. История показывает, что Европа нас часто принимала в самых отвратительных образах, какие только были. Когда у нас было дикое, лютое крепостничество с якобы просвещенной императрицей – тогда нас любили; когда у нас был сталинизм, люди были загнаны в колхозы, а у власти находилась группировка, которая заявляла, что она придерживается самых прогрессивных идей, именно на этом основании делали что угодно с отсталым и непросвещенным населением – тогда нас любили, а как только мы рядимся в тогу непорочностей, как в эпоху современной демократии, – вот тогда нас не любят. Я не уверен, что ставка на позиционирование себя в Европе, в мире и на выставление себя в таком свете может являться целью для российской политики.