Вячеслав  Глазычев, заведующий кафедрой управления территориальным развитием АНХ:

Вокруг  современного искусства давным-давно много лирики и мало холодного и жесткого разговора. На самом деле, уже с 80-х годов XIX века с великого Барнома, который обставил приезд никому не известной в Америке шведской оперной дивы в качестве культурного события №1. Давно на первой позиции фигура продюсера, который обеспечивает не только коммуникацию, но и промоушен, т.е. работает в рыночных категориях с любым материалом, который к этому годится.

Блистательно  это сработало на контркультуре  конца 60-х годов, которая была такая революционная, такая замечательно независимая, которая была тут же обработана продюсерским корпусом. И многоцветия, либертарианизм в одежде и во всем прочем стал незаметно нормой бытия. На этом делались неплохие деньги – и это крутит, крутит все. Поэтому вырваться из мельницы, в которой быть не как все – главное, невозможно. Потому что для тех, кто не как все, тут же есть свой корпус продюсеров, живущих на тех, кто не как все, и превращающих это в довольно таки не дурно продающийся товар.

Поэтому почудить стало главным мотивом современного искусства. И отличить здесь подлинное от встроенного в игру этого типа художника или, скажем, человека, занимающегося художественной деятельностью (вот это будет точнее) – ну, почти невозможно. Поэтому я твердо могу сказать, что в зоне, которую я знаю лучше других, в архитектуре, в урбанизме давно работает та же самая машина. Уже в 70-тые годы говорилось о «тридцати мандаринах», т.е. тридцать имен, обладающих товарной брендностью. Слово «бренд» тогда еще не употребляли, но смысл был тот же самый. Сегодня это раскручивается на всю катушку.

Я лично  знаком с сэром Норманом Фостером. Это был удивительно интересный, сильный, талантливый, так сказать, контрдействующий профессионал. Прошли десятилетия – это давно могучая машина, которая изготовляет продукты на все случаи жизни и занята в основном тем, чтобы продвигать свои проекты там, где их слопают: во Владикавказе – во Владикавказе, в Москве – в Москве, в Петербурге – в Петербурге, в Сан-Паулу – в Сан-Паулу. Это машина, которая завоевывает симпатию власть имущих, у которых нет своей точки зрения по определению, тем, что «ну, о нем же говорят, это же звезда».

Или сегодняшняя  небесталанная дама Заха Хадит. Я проводил мастер-класс в ее мастерской в Вене, в Академии художеств. Ну, вообще-то, чистое хулиганство то, что они делают, но это покупают, это лопают. Бросим моток шерсти или лапши из гриндера, который бумагу перерабатывает, потом проведем через программу фрактальности, потом пропустим через машину, которая выдавливает бесцветно-рыжеватую пластмассу и создает какую-то занятную форму, а потом назовем это жилым домом. Вот на чем натаскивается уже целое поколение.

Какое это имеет отношение к творчеству – вопрос очень серьезный. Для меня, в общем, это фокусничанье. Те, кто занимаются делом, просто глупо делают хорошую школу, в которой уютно и удобно или глупо делают жилой дом, в котором комфортнее жить за те же деньги, оказываются в маргинальном состоянии, они никому не интересны. Хотя дело свое делают. На острие пика все время будут те, кто творят в стиле Кабакова. Вот московская квартира, советская квартира, сортир, туда-сюда – все это живет, все это крутит основные колеса рынка. В Москве, где довольно интересно работают такие фабрики вроде «Гаража» или «Винзавода», в общем, элементы этого еще не развитые, конечно, но уже тоже присутствуют. Поэтому художник может делать все,что угодно, а фабрика возьмет то, что ей нужно и запустит это, и обеспечит подъем стоимости. Прошлое – прошлое.

Бедный  Ван Гог. Представить себе за какие миллионы продают его картинку, которую он готов был обменять на кусок хлеба – это всегда довольно жутко, но такова жизнь. Видите ли, это было всегда, никаких иллюзий строить не будем. Бах писал на ежедневное жалование в церкви. И все остальные делали то же самое. И Верди «Аиду» писал под открытие Суэцкого канала. Рaбота на заказ была нормой всегда. Для сильного художника никакого вопроса при этом не существовало: есть задача – ее надо решить. А у меня есть средства решения любой задачи. И чем шире мои средства, тем более высокие задачи я ставил. Такова была, так сказать, высокая нота заданная.

Но это  меняется с тем, что сам заказ  приобретает неопределенность, поскольку  Верди писал для Лисепса, Бах  писал для местного епископа. А  для кого работает сегодняшний художник? Для корпорации «Х»? А это кто? А эти «кто» вкуса не имеют, собственных представлений не имеют, должны ориентироваться на тех, кто им подскажет. А те, кто подсказывает, ориентируются на тех, кто пишет о том, что надо подсказывать. И возникает вот такая сложная ленточка.

Мои приятели из одной крупной американской очень хорошей архитектурой фирмы, которые действительно делают хорошую архитектуру, выиграли в свое время тендер на создание университета в Эр-Рияде в Саудовской Аравии, на том (у других), что они свой проект упаковали в ларец, обтянутый зеленым сафьяном. Это не умаляет качества их проекта. Но собственно проекты конкурентов были не хуже. И вот эта драма выбора при переизбытке предложения создает вот ту мутную среду, в которой я меняю твое мнение на свое мнение. Сам бывал в такой ситуации, мои друзья бывали в такой ситуации. Это уже эффект опрокидывания законов массовой культуры на культуру в целом. Это произошло. И как мы из этого вылезем – один Аллах ведает, я не знаю.

Но сегодня  самые интересные художники, на мой взгляд, работают на Голливуд. Самые интересные дизайнеры работают на любую оказию, которая подворачивается, обладают гибкостью, которая позволяет это сделать. И с другой стороны, любая чушь может быть раскручена до уровня мирового шедевра и продаваться за десятки миллионов. Все вопрос профессионализма. В это дело включились профессионалы, в делание денег. Не осуждаю. Констатирую. Художник может работать в искренней вере в свою созидательную мощь. Но машина введет его все равно в общее мировое пространство, в общий мировой рынок. Это все равно работа ключевых домов моды или ключевых галерей, которые задают тон, или гуггенхаймовских музеев, которые определяют, что хорошо, а что плохо. Поэтому это просто расширение до полного глобального заглатывания.

Сегодня заглатывание произошло: Китай – так Китай. Возникают иногда очаровательные коллекции, между прочим. Русские коллекции бывали тоже очень недурственные. Это материл. Материл можно черпать из эпохи фараонов, материл можно найти в деревне в Габоне или в замечательной совершенно лепной глиняной архитектуре средневековой в Центральной Африке. Но она становится элементом той же самой машины и в ней только может существовать. Остальное существование маргинально или, это просто рассыпается в прах. Поэтому вырваться из этого нет силы ни у какого третьего мира. Да и задачу такую никто не ставит. Главное – войти в большой круг. А большой круг играет по своим играм.