Андрей  Ашкеров, философ:

Не стоит делать из визита Хабермаса сверхъестественный прецедент, поскольку до Хабермаса  было очень много визитов именитых персон интеллектуальных. И эти визиты были и в советские времена, была замечательная конференция в  Тбилиси, посвященная психоанализу еще в 80 году, там было много звезд. А в 90-е годы звезды интеллектуальные посещали Москву косяками, просто медиа это не освещали. Так что сверхъестественного прецедента, конечно, никакого нет в визите Хабермаса, но у него сейчас особый статус, поскольку он «последний из могикан».  Многих из тех, кто побывал у нас в 90-е годы, их уже с нами нет, и Бодрийяра уже нет с нами, и Деррида уже нет. И Хабермас сейчас волею судеб занял эту нишу последнего философа, особенно со смертью Леви-Стросса, которая недавно произошла. Хотя вообще говоря, в 60-70-е годы, на которые приходится пик его работы, он числился социологом. Но сюда он приезжал как философ в рамках празднования «Года философии», который проходит сейчас, и это заставляет медиа обратить внимание на его приезд.

Западная профессура всегда выстраивает свои лекции примерно в этом формате. Это лекции специальные, это лекции для профессиональной аудитории, это лекции без снисходительности, без популизма, конечно, прежде всего, без политического популизма, без разговоров о каких-то политических деятелях. Это обычная вещь для западного профессора. Он говорит серьезно, о серьезных вещах, он выдерживает академический тон в своем выступлении. Очень важно, что вот этот академический тон и сложная, в общем-то, система профессиональных категорий, которая при этом применяется, при построении самой лекции, завоевывает все это внимание массовой аудитории. К профессионалам всегда подтягиваются и дилетанты, и сочувствующие, и люди просто внимательные к проблематике современных интеллектуальных размышлений, к проблематике современной философии. И это очень показательный опыт для нас, потому что наша культура, она увлечена идеей массовости, подстраивание под вкусы некоего среднего потребителя, которого нет. И она избегает поэтому любых сложностей, она избегает любых длиннот, длинных речей, каких-то объемных построений развернутых, без которых немыслима философия. Поэтому в медиа среди философии до сих пор остается либо табуированное, либо она должна снабжать себя какими-то попсовыми выкрутасами. Достоинство, может быть мифологизированное, но, тем не менее, снабженное некой аурой. Достоинство – это то, что должно отличать, конечно, профессора. И Хабермас здесь является фигурой, с которой, в этом смысле, можно и нужно брать пример.

Сакральностью фигур мы уже пресытились, и как раз в 90-е годы волна приездов западных интеллектуальных звезд, она была сопряжена с псевдосакральностью, с аборигенным отношением к тому, что производилось на Западе в качестве интеллектуальных продуктов любых, не только философских. Сейчас мы распрощались с этими аборигенными комплексами, сейчас мы не довольствуемся переводной литературой. Сейчас появились уже, слава Богу, в нулевые, самобытные отечественные авторы, которые дают свой ответ на массу философских вопросов.

Другое дело, что появился запрос на рефлексию, это  массовый запрос, кстати, медиа этот запрос совершенно не удовлетворяют. И  появился запрос на рефлексию, которая  бы сопровождалась интерактивом, который  сопровождался взаимодействием мыслящей персоны, человеком, который привлекает к себе внимание своим актом мысли. Это же очень интересно. Мысли вслух. Публичная философия. Публичное мышление. Stand up философия. Это то, что мы пытаемся и здесь сделать, но, конечно же, на Западе более устойчивая и старая традиция подобного рода размышления вслух, того размышления, которое совершается, как событие. В том числе, как медийное. И этот запрос на рефлексию вкупе с запросом на интерактив, когда ты можешь задать вопрос, когда ты можешь спровоцировать на что-то. Что безусловно вдохновляет и профессионального слушателя таких лекций, и массового, условно говоря.

Хотя в том-то и дело, что сейчас критерий профессионального  и массового - они очень сильно размыты.  Так называемый «массовый слушатель» может быть более провокативен, более интересен, более остр в своих рассуждениях, чем так называемый "профессионал", который слишком готов к старому формату дискуссий, навязшему на зубах, может быть, в том числе и у того, кто выступает с лекцией, и пытается эту дискуссию спровоцировать.

Категория жизненного мира – это как раз та философская  категория, которая аккумулирует любые  формы наивного восприятия. Жизненный  мир – это то, как раз, что мы воспринимаем наивно. Знание, которое соответствует жизненному миру, это так называемое, знание, сопряженное с естественными установками. Это знание, не выраженное понятийно. Это такое как бы предзнание, предпонимание. Вот что такое жизненный мир. Поэтому я думаю, что тема жизненного мира и состояние самой аудитории, они здесь прекрасно корреспондировали друг с другом.

Что касается проблематики жизненного мира, то проблематика эта  очень существенна, но совсем в другом смысле, нежели полагает Хабермас, на мой взгляд. Ведь что такое жизненный мир? Это категория, которая досталась Хабермасу и всем нам в наследство от Гуссерля. И она как раз характеризует ценности, интимно близкие нам ценности. Наиболее сокровенные ценности для нас. Наиболее сокровенные ценности для нас. Наиболее привычные. То, с чем мы не можем порвать, то, что от нас неотчуждаемо, то, без чего нас самих невозможно представить. Когда Хабермас это все анализирует, он очень переключается на язык феноменологии, он забывает, что он известен скорее как социолог. Необходима социологизация проблематики жизненного мира. А социологизация проблематики жизненного мира подсказывает нам, что на самом деле предельные, неотчуждаемые ценности, сконцентрированные в наших жизненных мирах, они могут быть произведены в то состояние, которое мы сегодня переживаем.

Это состояние  массового потребления, и соответствующий  тип социальности, возникло потребительское  общество уже после Второй Мировой  войны.

Это же не просто ситуация или это состояние связано  с тем, что мы постоянно шляемся в "Мега Моллы" и гипермаркеты. Эти "Мега Моллы" и гипермаркеты заменили нам музеи. Дело в том, что как раз, если воспринимать потребительское общество как проект. А, безусловно, это проект, связанный с тем, чтобы производить как раз-таки объекты, атрибуты жизненного мира. Как это делается? Производится то, что составляет контекст нашей повседневности. То, что может быть привычным, то, что может стать наиболее близким. Например, "Икеа", которая в массовом порядке производит вещи, бытовые приспособления, все, что составляет наш контекст повседневный, рутинный контекст. Это порождает нашу рутинную жизнедеятельность или, например, гаджеты. Произошла революция гаджетов, которые срослись буквально с человеком. Устройства для прослушивания музыки, iPhone, iPod. Это же не просто вещи, как гаджеты, так и атрибуты этого быта, которые создаются "Икеа" и подобными корпорациями. Это же не просто вещи, это вещи, которые играют роль медиа. И не только потому, что служат средствами коммуникации, как iPhone, в самом прямом смысле слова, а потому что они создают те сообщества, которые идентифицируют себя с этими вещами, которые формируют свой жизненный стиль, свое мировосприятие в соответствии с этими вещами. И сами вещи создают сообщество своих обладателей. Вот что такое потребительское общество. Но это один аспект.

Другой аспект – вот эти вещи в качестве медиа, они не становятся ценностями из повседневного мира, а Хабермас правильно разделяет жизненный мир и повседневный мир. Они могут перекочевать в жизненный мир, уже функционируя в нем как ценности. iPhone какой-нибудь или какая-нибудь табуретка из "Икеа" – это ценности, это не только вещь. И вот эти ценности, они как раз-таки, оказывается, могут быть произведены. Это вроде как неуправляемый поток живой жизни, он производится даже известно в какой стране, в Китае. Хабермас, к сожалению, об этом не сказал, он ушел в феноменологию. А вот я бы на его месте вспомнил, что все-таки когда-то был социологом.