Андрей Ашкеров:

Любой политический режим может считаться утвердившимся, когда он становится режимом управления словами, режимом производства новых слов. И в этом смысле, конечно, если мы можем считать империей советский союз. Он конечно не был ни в каком другом смысле империей, кроме как империей слова. И фигура Михалкова очень важная для становления этой империи. Михалков никогда не изобретал слова. На первоначальном этапе советской империи нужны были совершенно другие поэты, нужен был Хлебников - «Председатель земного шара», нужен был Маяковский. Они были изобретателями новых слов. Они как бы комбинировали контур этой новой реальности, соединяли слова и вещи в какую-то такую странную констелляцию. Михалков делал совершенно другую задачу. Это задача по изобретению слов, которые могли стать стереотипами. Чтобы люди получили готовые схемы, готовые топосы для говорения, связанные с оформлением, так называемого, стиля высокого сталинизма. А на самом деле создание такой системы слов, которая знаменовала собой простоту, прозрачность, упорядоченность, гармонию, меру. Советская цивилизация, она рассматривала себя как некий проект, начинавшийся с нуля. Новое небо, новая земля, новая жизнь. И это система событий, которые требовали баснословного изложения. Басня повествует всегда о мифологических событиях, о событиях, имеющих универсальный смысл. О событиях лежащих в основании конструкции мира. Высокий сталинизм нуждался в новой дедактике. Человек как объект воспитательных упражнений, как объект дрессуры, как существо, которое нужно перевести из состояния недееспособности в состояние дееспособности. И басня, в этом смысле, это ключевой жанр, потому что басня назидательна, басня учит. И язык басни, он только на первый взгляд пропитан аллюзиями. На самом деле это язык абсолютно стереотипный. Это очень прилипчивый язык. Бард говорил о стереотипах как о словах, срок годности которых никак не может кончиться, как о словах которые никак не могут умереть. И вот басня концентрирует в себе вот такой набор слов – слова, которые никак не могут умереть. И, кстати, огромная заслуга Михалкова – он создал целую систему слов, которые намного переживут и Сталина.

20-30е годы это эпоха невероятного расцвета детской литературы. Это и журналы «Пионеры», и журнал «Чиж и еж», знаменитые, газета «Пионерская правда». Это замечательные без всякого преувеличения литературно-политические произведения. И вот Михалков это, вообще говоря, первый детский писатель, который связан именно с советской эпохой. Его произведения для детей это тоже набор каких-то стереотипов, потому что благодаря стереотипам, мы учимся к чему-то привыкать. Вообще говоря на культивации привычки основано чувство родного. Детская литература учит обживать микромиры. Советская власть очень преуспела в создании игрушечных миров, кукольных миров, очень добрых миров, миров, которые наполнены приключениями, которые наполнены отвагой, которые наполнены доблестью. И Михалков, как эмблематическая фигура, как эмблема этой литературы, безусловно, обозначает огромный вклад в формирование образа родины, в формирование самой возможности сопринадлежности, соучастия, совместности. Это великий опыт создания совершенно другой бытовой реальности. В форме одомашнивания политики. Очень распространено суждение о том, что Михалков такой царедворец, конъюнктурщик, что он заседал в многочисленных комиссиях. Он действительно был таким титулованным очень человеком, очень статусным. Но нельзя из этого выводить мнение, что он такой царедворец. Он был сам властителем, сам был царем в своей области. Любая устойчивая система политическая усваивает некие модели критики самой себя. И вот та форма критики, которая содержалась в баснях михалковских, она, конечно, не была радикальной. Но вместе с тем, если возможна критика, значит система может позволить себе сложность. И вот именно благодаря тому, что была критика, пусть в такой казалось бы нейтральной форме, безобидной форме как в михалковских баснях. Этот проект мог стать таким сложным. Очень важную роль Михалков сыграл еще и в том, чтобы эту культуру анекдота, которая очень характерна для России сблизить с официальной культурой. Советская власть экспериментировала с тем, чтобы эти анекдоты создавать про себя. И вот формой сближения низового анекдотического жанра и официального языка были басни Михалкова. Он создавал эстетику эпохи. Причем внутри советского семидесятилетия было очень много эпох, спрессованных, подлаженных друг под друга. Эпох очень разных.

И вот уметь навязать себя хотя бы одной из этих эпох это очень большая задача. Навязать людям способ восприятия мира через свои образы. Ты будешь уже воспринимать так а не иначе уже в рамках определенной системы образов. И Михалкову, в этом секрет его литературного и политического и жизненного долголетия, удавалось не одну эпоху сформировать, а много эпох. Чего стоит только, например, одна фраза Михалкова, которую он придумал: «Имя его неизвестно, подвиг его бессмертен». Это фраза, которую мы все знаем. Она высечена на камне, где похоронен неизвестный солдат в 67ом году. И вот эта фраза определила собой, по сути дела, метафизику всей брежневской эпохи. Потому что, что такое брежневская эпоха с точки зрения метафизики? Это совсем не застой и не какое-то затишье, и не какая-то переходная эпоха. Брежневская эпоха это эпоха поклонения мертвым. Точнее эпоха поклонения павшим войнам. Сам памятник Неизвестному солдату это священное сооружение. Это сооружение, безусловно, религиозного характера С созданием могилы Неизвестного солдата, и с появлением фразы вот этой Михалкова, ситуация принципиально изменилась. Вот у Глазунова был такой портрет, который изображает Михалкова в виде сиятельного вельможи советского с орденом героя социалистического труда. Замечательный парадный портрет, выполненный полностью в эстетике парадного портрета. Но Михалков при этом изображен на фоне фрески, что само по себе очень забавно. И эта фреска ничуть не контрастирует со звездой героя социалистического труда, которая у него на лацкане.

Но, при этом, на фреске изображен очень странный персонаж. Персонаж с двойной идентичностью, чем-то напоминающий джокера или шута. Вот одна часть у этого персонажа одного цвета – более темного, другая - более скоморошья, более расцвеченная часть, более яркая часть. И вот эта вот двойственность метафорическая задает очень четкий образ Михалкова еще тогда, в начале 70х годов. Я думаю, что это некий намек на то, что Михалков сам является баснословной фигурой. Во всяком случае, полумифологической, если вообще не мифологической. Я бы сравнил Михалкова с Улиссом. Человеком с одной стороны способным отказаться от насиженных мест, с другой стороны с человеком, который при этом, из всяких передряг самых разнообразных выходит сухим. Михалков, попадая в эти совершенно разные ситуации, и участвуя в создании совершенно разных эпох, он не мог не отказываться от себя. Он становился другим каждый раз, когда наступала новая эпоха. И вот эта вот абсолютная многослойность советского проекта, который я уже сравнил с замком, который существует как лабиринт некий, она абсолютно точно и детально воплотилась в фигуре Михалкова. И вот именно вот с этими словами я бы хотел вспомнить Михалкова. Человек, который является лабиринтом для нас для всех. Этот лабиринт создает систему координат нашего существования. Мы все блуждаем в этом лабиринте. Вот это самое важное.