Андрей Ашкеров:
Казнь в Йемене – это тоже одно из событий, ужасный событий, ужасающих, от которых мы при этом не можем оторвать взгляд, которые очень трудно забыть. Это была казнь педофила.

Я сразу отметил про себя, что идет какая-то очень большая волна, связанная с педофилией, в европейских странах и странах Востока. Это все очень серьезно и навевает на большие размышления, потому что то, что в нашей культуре запрещается, то и вызывает наибольший интерес.

Проблема не сводится только к юридическим аспектам, только к этическим аспектам в данном случае. Есть еще что-то такое, что методом репрессивного воздействия на педофилов современная культура о себе пытается выговорить, о себе пытается заявить. И, в общем, о себе пытается понять.

Тут необходим некий исторический экскурс. Потому что современная система криминального права имеет много символических начал, но одно из этих символических начал связано с процессом Жиля де Рэ.

Так вот, Жиль де Рэ, сподвижник Жанны д’Арк, легендарный герой, с одной стороны, маршал. С другой стороны – легендарный преступник, прототип Синей Бороды. Человек, который совершил, пожалуй, самое грандиозное преступление за всю мировую историю и более чем кто бы то ни было эстетизировал образ преступника. На его совести около 10.000 жертв, и его жертвами являются в первую очередь дети. Это классический образ педофила. И одновременно это преступник номер один во всей истории права, мировых судебных разбирательств.

Это очень симптоматично. Педофилия, проблематика педофилии и юриспруденция, юридическая проблематика, они странным образом с самого начал сомкнулись, они с самого начал находятся в отношениях некого сцепления – право и педофилия, педофилия и право.

Далее, как осмысляет сегодня себя современная культура? В широком смысле мы можем сказать, что современная массовая культура проникнута духом влечения к детскому, к невинному.

Есть замечательная классификация культур, которую предлагает Маргарет Мид – классическая фигура современной социальной антропологии, тоже по-своему мифологизированная фигура. Маргарет Мид исследует подобно всем антропологам не просто детство человечества, но еще и то, каким образом в разных культурах рассматривается вопрос о детстве. Что значит быть ребенком в разных культурах – вот основной вопрос, который изучает Маргарет Мид.

Она выделяет постфигуративные, конфигуративные и префигуративные культуры. Постфигуративные культуры – те культуры, которые учатся у предков. Трансляция знаний в этих культурах происходит от старшего поколения к младшему. И мы наблюдаем эти культуры во всех традиционных обществах. И Маргарет Мид акцентирует внимание на том, что современные культуры – они совершенно не таковы. Это префигуративные культуры, а не постфигуративные. Потому что развитие технологий, современной науки, промышленности привело к тому, что более молодое поколения, и дети в том числе, являются носителями новых знаний, умений, навыков, и дети в том числе, как и молодое поколение, выступают образчиками инноваций.

Мы сегодня сталкиваемся с этим на каждом шагу. Потому что, конечно же, какой-нибудь внук Петя знает Интернет гораздо лучше, чем какая-нибудь бабушка Маша, и намного лучше умеет пользоваться мобильным телефоном. Есть какой-то большой педофильский комплекс современной культуры, потому что дети становятся средоточием будущего, изменений, причем позитивных изменений, которые вторгаются в нашу жизнь. Дети становятся средоточием прогресса, а, соответственно, и тех надежд, которые с ним связаны.

Мы все достаточно испорчены, испорчены прогрессом, его достижениями, завоеваниями, и детство нужно нам как некое алиби. Для того чтобы современная культура могла и дальше усердствовать в прогрессе и смотреть сквозь пальцы на любые его издержки, современной культуре нужно детство, детство как алиби.

Это очень серьезная проблема, связанная с чувством вины, как в современной культуре, так и в самосознании отдельных индивидов. Современная культура преисполнена чувством вины, и в этом смысле она сохраняет некую детскость, потому что основной носитель чувства вины – ребенок. Чувство вины всегда предполагает авторитарный, патриархальный тип сознания, когда за тебя кто-то решает, за тебя кто-то берет ответственность.

Сознание ребенка, стратегический пласт существования ребенка в культуре – все, что связано с возможностью избежать ответственности. Отсюда демонизация фигуры отца в современной культуре. Безусловно, связь с правом пролегает в этой области, потому что можно говорить о фигуре отца, как о персонификации институций права, как о персонификации государства. И наоборот, если мы проследим политические концепции, которые связаны с анализом суверенности, то мы так или иначе будем наталкиваться на уподобление суверенной власти власти отца. Это такая двойная игра, двойное кодирование постоянно существует.

Это очень непростой, очень сложный тип поведения, который воплощается в фигуре ребенка. Это изначально детское поведение составляет комплекс инфантилизма в культуре. С чем связано пресловутое инфантильное поведение? Логика поведения инфантильного субъекта такова, что чем больше чувство вины, тем больше инфантильному субъекту позволено, тем больше ему разрешено.

Это очень существенно для понимания детскости в культуре. Мы ничего не поймем в проблеме педофилии, если не поймем что-нибудь в этой проблеме влечения к детскому. Мы наметили несколько очень важных моментов: детство как алиби и детство как культивация чувства вины, в основе которого лежит культ инфантильного поведения.

С чем еще связано детство? Детство – это, безусловно, возвращение к невинности. То, с чем мы постоянно сталкиваемся в современной культуре на каждом шагу, это стремление любой ценой вернуть невинность, что бы под ней ни понималось. Что бы ты ни сделал, что бы с тобой ни случилось, в какие бы передряги ты ни попал и какие бы преступления ты ни совершил, самое важное – соблюсти невинность. Основная опора современной культуры состоит в том, что способы возвращения невинности – они то и оказываются преступными.

Криминальная составляющая педофилии – и, в общем, в каком-то смысле, сексуальная составляющая педофилии – заключается во влечении к невинности, которое само оказывается еще более порочным, чем то, что порождает это влечение.
Педофилия – воля к невинности, и каждого педофила в этом смысле можно назвать руссоистом. Потому что Руссо выдумывает детство человечества для того, чтобы придумать всему человечеству некое алиби и развязать ему руки для дальнейших экспериментов, и то же самое для индивидуального субъекта. Когда он стремиться вернуть невинность в рамках какого-то своего жизненного сценария, он снабжает себя детством как алиби, снабжает себя невинностью как алиби.

Педофильский комплекс берет начало именно в этом – вернуть невинность, во что бы то ни стало. И тут возникает очень странный неполиткорректный момент в нашем разговоре. Это тот момент, когда осуждение, нравственное и юридическое, совпадает с ее обоснованием, ее провозглашением, ее утверждением. Те, кто пекутся о нравственности, соблюдении законности, очень часто вдохновлены тем же самым образом возвращения к невинности, что и педофил, который совершает некое развратное действие по отношению к ребенку. Только поняв, что эти части составляют одно целое, мы сможем разрубить этот порочный круг.