Андрей Ашкеров:
Парадокс очень простой: чем активнее развивается капитализм, чем сложнее и устойчивее становится его форма, тем больше он востребует критический дискурс, тем больше он востребует самые разные формы сопротивления – и изобретает эти формы сопротивления – и тем больше он востребует революцию.

Революция никогда не наносит капитализму окончательного удара, никогда не рушит основополагающую для капитализма логику возрастания капитала. Наоборот, сама идея революции, с нее начинается развитие такого ответвления капитала как символический капитал. Идея революции связана с тем, что именно в революции, в сопротивлении капитализму, в возможности его критики, капитализм приобретает дополнительную устойчивость. Он легитимирует себя через революцию.

Символический капитал – это капитал навыков, знаний, умений. Символический капитал – это капитал слов, которым верят. Символический капитал – это капитал любой формы доверия, легитимности, престижа, репутации. Конечно же, капитализм, безусловно, нуждается в истине, вере, легитимности и разными, разными способами себя легитимирует; разными, разными способами утверждает веру в себя; и разными, разными способами пытается обосновать свою истину.

В этом смысле капитализм, в отличие от большинства систем, как социально-экономических, так и политических, настаивает на принципиальной множественности, на принципиальной плюральности. Эта множественность работает на капитализм. Ведь автократические системы, экономические и политические, предполагают одну веру, одну истину, одну систему легитимации. Капитализм наоборот играет на умножении таких форм веры, легитимации, истины. И выигрывает в этой игре.

В этом смысле левые – это вернейшие адепты капитализма. Кто больше всего говорит о капитале, кто создает целую метафизику капитала, кто видит капитал во всем? И левые в этом смысле лучшие политтехнологи капитализма, лучшие пиарщики капитализма, лучшие жрецы капитализма.

Глобалистский дискурс начинается именно с левого дискурса, он берет начало в марксистском дискурсе. Маркс – первый глобалист и, парадоксальным образом, первый антиглобалист.

Все развивается в борьбе и через борьбу. И капитализм здесь не исключение. Наоборот, капитализм – вместилище разнообразных форм борьбы, которые он эксплуатирует. Из этих форм борьбы выжимаются те социальные энергии, которые нужны для того, чтобы капитализм продолжал свое существование, мутировал – а капитализм способен к бесконечным мутациям, уже не осталось и следа от того капитализма, который описывал Маркс. Капитализм – это система вирусного типа, которая обладает тотальной приспособляемостью к самым разным условиям, и в еще большей степени может быть даже можно сказать, что капитализм обладает тотальной способностью создавать самые разные условия для себя, моделировать эти условия, в том числе и так называемые «естественные условия».

В этой логике умножение форм борьбы, которое эксплуатируется капитализмом, революция – это основополагающий тренд, это основополагающая стратегическая форма. Капитализм окончательно утверждается как не только социально-экономическая, но и политическая система тоже благодаря революции. Это, конечно, Великая французская революция, и все остальные революции, которые происходят после нее, так или иначе соотносятся с ней, как с неким образцом. И Октябрьская революция здесь совершенно не исключение.
Надо понять, в какой мере кризис, о котором мы так любим говорить все – я имею в виду экспертов, теоретиков, политологов, экономистов, и прочих, и прочих, и прочих – надо разобраться с тем, что это такое. У меня сразу вызывает подозрение, что о кризисе слишком много говорят.

Есть ли вообще кризис? В какой степени это теоретический артефакт, теоретическая фикция, такой тренд, запущенный, чтобы решить какие-то проблемы, о которых мы даже не подозреваем?

И второй момент – это то, насколько все-таки этот кризис напоминает революцию, холодную революцию. Статус холодной революции не означает в данном случае, что кризис этот выпадает из парадигмы революции, которая обозначена Великой французской революцией. А раз нет оснований думать, что кризис выпадает из этой парадигмы, я думаю, что он тоже послужит, в конечном счете, стабилизации капитализма, повышению его эффективности и будет средством его оптимизации, если угодно.

Если вы хотите по-настоящему совершить революцию, как говорил в свое время великий британский консерватор Эдмунд Бёрк, делайте все что угодно, кроме самой революции.

Смерть капитализма для меня это, конечно, прежде всего, метафора, причем метафора, порожденная издыхающим левым дискурсом. Скорее левая идея умерла задолго до предполагавшейся смерти капитализма. Но если всерьез об этом говорить, то я себе представляю ситуацию этой смерти, когда возникнут принципиально несовместимые друг с другом, конфликтующие, воюющие друг с другом формы капиталистических систем. И я бы даже сказал, что то противостояние, которое было в послевоенном мире на протяжении последних 50 лет, противостояние внутри этой биполярной конструкции мира, это было противостояние не социализма с капитализмом, а противостояние двух форм капитализма. Причем я бы сказал даже двух форм государственного капитализма: в советском исполнении и американском исполнении. Причем тогда смерть капитализма могла состояться.

Если бы в конце 60-х годов Брежнев взял курс не на выстраивание относительно автономной от Запада советской цивилизации с многочисленными сателлитами, если бы Брежнев активнее поддерживал повстанческие движения, сопротивленческие движения, если бы он помирился с Мао, то, безусловно, по численности ресурсов, населения, возможностей так называемый социалистический мир, безусловно, был бы более значителен, чем капиталистический мир.